Единственный - Эли Хейзелвуд

Но бумага плотная. Прочная. Это не антиквариат, а новодел. Развернув лист, я вижу, что он написан вовсе не тем незнакомым шрифтом, что книги. Аккуратный, чуть колючий почерк легко читается.

Г-жа Кузнецова,

Полагаю, мы никогда не встречались, хотя, возможно, несколько раз посещали одни и те же приемы. Меня зовут Габриэль Агард. Я работал с вашим отцом — сначала как один из его подмастерьев в инженерном корпусе, затем как солдат. Искренне сожалею, что не навестил доктора Кузнецова в последние месяцы его жизни: я не знал, что болезнь прогрессировала до критической стадии, а нынешняя служба не оставляла свободного времени.

Я пишу, чтобы узнать, не пересмотрите ли вы решение о запрете моего присутствия и присутствия моих офицеров на его похоронах. Ваш отец, несомненно, был одной из самых влиятельных фигур в моей жизни. Учитывая, скольким я ему обязан, я бы очень хотел отдать дань уважения…

— София?

Вздрогнув от голоса леди Ларсен, я вскакиваю, пряча письмо за спину.

— Что ты здесь делаешь?

— Я просто… Ничего. — Мои пальцы дрожат так сильно, что я выпускаю бумагу. Она падает на пол с глухим звуком, приковывая к себе взгляд леди Ларсен.

«Блять», — думаю я.

Но почему? Я не сделала ничего плохого. Ничего.

— Это правда? — спрашиваю я.

И это оказывается правдой. Леди Ларсен переглядывается с вошедшей вместе с ней девушкой — молодой служанкой, которую я раньше не видела.

— Оставь нас, — приказывает она. И когда мы остаемся одни, первое, что она говорит: — Я не знаю, что тебе напели, но прежде чем ты сделаешь поспешные выводы, знай: я никогда не давала тебе ничего, что нанесло бы необратимый вред.

Чистая ярость когтями впивается мне в горло. Я закрываю глаза, заставляя тело вспомнить уроки, которые я усвоила во время обучения на целителя. Вдох-выдох. Успокойся. Будь здесь и сейчас. Настолько без эмоционально, насколько получается, я спрашиваю:

— Что вы мне давали?

— Всего лишь подавители. — Ее улыбка одновременно печальна и лишена раскаяния. — Опять же, ничего опасного. Омеги принимают их, когда хотят отсрочить течку.

— Когда омеги хотят отсрочить течку, они пьют их максимум неделю. — Меня трясет всем телом. — Вы давали их мне как минимум пять лет!

— Да, это было не идеально. Не думай, что выбор дался мне легко. Но человек, которому я доверяю, заверил меня, что долгосрочных последствий не будет…

— Кто? Кто это сказал? Я целитель, и уверяю вас: я не слышала ни о ком, кто принимал бы подавители годами напролет! — Я вытираю мокрые щеки. — Как вы могли? Вы же… Вы были мне как мать.

Ее лицо каменеет.

— Да. Что ж, София, дорогая, ты тоже мне как дочь. Но ты не моя дочь. Однажды у вас с Леннартом будут дети, и ты поймешь, что…

— Он знал, — шепчу я. Конечно, знал. Как он мог не знать? Он знал. Он был соучастником во всем этом.

Леди Ларсен тяжело вздыхает.

— Я люблю своего сына. Я хотела, чтобы он был счастлив. И ты была ключом к этому счастью. Когда ты впервые созрела, он испугался, что ты захочешь союза с Альфой…

— Вы меня травили. Я думала… Вы украли это у меня. Мою способность чувствовать удовольствие, возможность принять свое тело. Стать собой. — Я целитель. Я давала клятву не причинять вреда. И всё же каждый атом моего существа хочет наброситься на эту женщину и заставить ее страдать. Я хочу вырвать ей глаза и съесть ее сердце. И больше всего я боюсь, что действительно это сделаю.

— Это всегда должно было быть временной мерой, — говорит она. — Только до завершения вашего брака с Леннартом. Срок был бы куда короче, если бы ты не откладывала свадьбу раз за разом.

Я смеюсь.

— Вы сумасшедшая, если думаете, что…

Внезапно гаснет свет, и комната без окон погружается в кромешную тьму. Воздух прорезает пронзительный звук — настолько громкий, что кажется, будто меня ударили по ушам.

— Что происходит?! — кричит леди Ларсен. Она всего в паре футов, но я ее больше не вижу.

— Это аварийные сирены! — кричу я в ответ. — Они включаются, когда качество воздуха падает. Вам нужно…

Внезапно голова кружится так сильно, что я не могу стоять. Я опускаюсь на корточки, пытаясь вспомнить, что отец велел делать в такие моменты.

Я всё еще пытаюсь вспомнить, когда мир вокруг меня окончательно исчезает.

ГЛАВА 21. Битва

Габриэль

Несколько минут спустя на другом конце цитадели трое гвардейцев Ларсенов стоят на коленях перед Советом Старейшин. У первого переломаны кости. Второй истекает кровью. У третьего — и то, и другое.

— Спрашиваю в последний раз, — произносит старейшина. — Кто приказал вам вмешаться в работу систем жизнеобеспечения в военном крыле?

— Лорд Ларсен, — булькает второй охранник. Говорит в основном он, так как он старший по званию и десятилетиями входил в окружение Ларсена. А еще потому, что его челюсть всё еще в рабочем состоянии. — Он приказал нам устроить с-саботаж в военном крыле и в крыле Ларсенов, чтобы избежать п-подозрений.

Ничего нового для старейшин.

— Это то, чем вы занимались, когда вас поймал генерал Агард?

Гвардеец неистово кивает.

— В момент поимки также присутствовал посланник совета, — напоминает Ивар. — А дополнительные показания подтверждают, что лорд Ларсен копил оружие и…

— Да, советник Агард. Вы упоминали об этом уже несколько раз. — Член совета хмуро смотрит в мою сторону, и у меня почти возникает искушение посочувствовать ему в том, каким, блять, невыносимым бывает мой брат.

Но мне есть куда спешить.

— Мы наконец-то предоставили достаточно доказательств? — спрашиваю я, не потрудившись скрыть раздражение. Прошло много времени с тех пор, как я считал нужным изображать почтение, добиваясь их аудиенции.

Неуважение, к счастью, взаимно.

— Вы действительно предоставили достаточно улик того, что лорд Ларсен пытается захватить власть, — признает старейшина.

Я коротко киваю. Мой плащ взметается, когда я разворачиваюсь на каблуках и стремительно иду по главному залу, Марция следует за мной. Времени мало, дом Ларсен должен быть раздавлен. К этому моменту лорд Ларсен наверняка знает, что его попытки саботажа пресечены. У него нет другого выбора, кроме как атаковать, и когда битва начнется, я предпочитаю быть со своими солдатами.

И я хочу лично убедиться, что София в безопасности.

— Тем не менее, — произносит старейшина.

Я замираю на месте, Марция тоже. Мы обмениваемся недоверчивыми взглядами. Прежде чем обернуться, я пытаюсь стереть с лица желание прирезать каждого из них. Одного за другим. И заставить остальных смотреть, как их