Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

Боль ударила резче, и я увидела, как белая линия на запястье потянулась ещё на полпальца вверх, к предплечью — как живой мороз.

Я зажала рот, чтобы не закричать снова.

И поняла: клиффхэнгер моей жизни уже написан на коже.

Глава 7. Вынужденный союз

— Ты идёшь со мной, — сказал Кайрен. — Ребёнок — тоже. И если ты попытаешься бежать, печать добьёт тебя быстрее, чем мои люди.

Я попыталась вдохнуть — воздух резал горло холодом, будто я вдыхала не ветер, а тонкую стружку льда. Рин дрожал у меня на руках, уткнувшись лбом в мою грудь, и от его дыхания поднимался белый пар. А моя рука… моя рука горела морозом изнутри. Белая линия печати расползалась вверх, как живой узор на стекле.

— Ты так и будешь разговаривать приказами? — выдавила я. — Или у тебя есть ещё слова, кроме “порядка”?

Кайрен смотрел на меня так, будто мой голос — это лишний шум в тщательно выстроенной системе. Но в этом взгляде была не только холодная злость. Там было что-то другое — раздражение, да… и ещё тревога, тщательно спрятанная под льдом.

— У тебя нет времени на дерзость, Элария, — сказал он коротко.

— У меня нет времени на послушание, — ответила я и подняла больную руку так, чтобы он видел белые прожилки под кожей. — Это твоя магия, помнишь? Ты же сказал: “она моя”.

Его челюсть дрогнула. Он шагнул ближе и на секунду положил пальцы на моё запястье — осторожно, почти бережно. От его прикосновения мороз в руке будто замер, перестал лезть вверх.

— Это не моя воля, — сказал он тихо. — Это чей-то рычаг.

— Слишком удобная фраза, — я почти рассмеялась, но вышло хрипло. — “Не моя воля”. А у меня, значит, воля? У женщины со ссылкой и пеплом вместо лавки?

— Ты сама вытащила это на улицу, — сухо бросил он. — И теперь тебя поджигают те, кто боится света.

— Ты говоришь так, будто я виновата в пожаре, — я наклонилась ближе, не отпуская Рина. — А я виновата в том, что твоя гильдия продаёт людям мороз в бутылках?

Кайрен не ответил сразу. Он повернул голову к “Снежным” за ледяной границей.

— Уведите их, — сказал он ровно.

— Милорд… — один из “Снежных” попытался возразить.

Кайрен посмотрел — и возражение умерло ещё до слов.

— Уведите, — повторил он.

“Снежные” отступили, как тени, и по льду потянулся свежий иней — след чужой дисциплины. Вокруг нас осталось меньше шума. Но для меня шум был не главным.

— Ты торгуешься, — сказала я. — Ты хочешь ребёнка. Я хочу, чтобы он остался жив. И чтобы я тоже осталась. Давай без красивых слов. Условия.

Кайрен приподнял бровь, будто я предложила ему торговаться на рынке.

— Условия? — переспросил он.

— Да. — Я вдохнула глубже, игнорируя боль в руке. — Первое: Рин остаётся со мной. Не в твоих руках. Не в руках “Снежных”. Со мной.

— Он не твой, — сказал Кайрен резко.

— Он живой, — отрезала я. — А живые не “чьи-то”. Второе: ты убираешь печать. Сейчас или как-то… сдерживаешь. Третье: ты защищаешь мой дом. Мою аптеку. Моих людей. Аглаю, Мару, Тарна, Феликса. Ты слышал их. Они не должны пострадать.

Кайрен посмотрел на меня, как на человека, который очень смело просит невозможное.

— Ты хочешь слишком много.

— А ты хочешь слишком удобно, — сказала я. — Забрать ребёнка и оставить меня умирать с улыбкой “это порядок”.

Рин дёрнулся в моих руках и прошептал, едва слышно:

— Не надо… к нему…

Кайрен услышал. Я увидела, как его взгляд на секунду дрогнул — не мягкостью, нет. Узнаванием. Как будто ребёнок сказал ключевое слово.

— Он замерзает, — сказал Кайрен уже другим тоном. — И ты тоже. Если мы будем спорить, вы оба не дойдёте.

— Тогда соглашайся, — сказала я. — Или отпусти. И пусть нас добьют те, кто активировал твою печать.

Кайрен молчал несколько секунд. Ветер гонял по льду мелкую крошку снега. Где-то далеко скрипнул корабельный трос. И в этой паузе я вдруг поняла: он не привык, что у него требуют. И ещё — он не привык, что кто-то рядом умирает не по его плану.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ребёнок будет рядом с тобой. Но под моей охраной.

— Под твоей охраной — значит, под твоим контролем, — выплюнула я.

— Под моей охраной — значит, жив, — отрезал Кайрен. — Печать я сдержу. Полностью снять сейчас не смогу. Это как выдернуть нож из раны на морозе: кровь пойдёт и убьёт быстрее.

— Красиво сказал, — я скривилась. — А по сути?

— По сути: ты идёшь со мной. Ты лечишь ребёнка и… — его взгляд скользнул к моей руке, — лечишь то, что в тебе запустили. Я защищаю твою лавку. И я выжимаю правду из гильдии так, что у них зубы застучат.

— И мои люди? — напомнила я.

Кайрен коротко кивнул.

— Никто из них не будет наказан за сегодняшнее. Пока они не лезут туда, куда не должны.

— Они уже лезут, — сказала я. — Потому что иначе их будут убивать молча.

Кайрен посмотрел на меня пристально, будто хотел что-то сказать — и передумал.

— Идём, — сказал он.

— Я не брошу их на льду, — я кивнула на Аглаю и остальных, стоявших за границей инея, напряжённых, злых, мокрых.

Кайрен взмахнул рукой. Ледяная граница распалась тихо, как дыхание. Аглая тут же рванула к нам.

— Элария! — рявкнула она. — Ты с ума сошла?! Он тебя…

— Он меня не тронет, — сказала я, хотя сама не была уверена. — Он… заключил сделку.

Аглая посмотрела на Кайрена так, будто хотела плюнуть ему в лицо, но понимала цену.

— Сделку, — повторила она. — С драконом.

— Лучше сделка, чем могила, — ответила я.

Феликс подошёл ближе, кашляя от холодного воздуха.

— Милорд, — сказал он дерзко, — если вы правда собираетесь “поговорить” с гильдией, то начните с того, что перестаньте давать им ваши склады.

Кайрен повернул голову.

— Складов у гильдии нет, — сказал он.

Феликс усмехнулся:

— Тогда откуда у них “соль снежника”?

Кайрен не ответил. Но я увидела: вопрос попал туда, куда надо.

— Тарна к лекарю, — бросил он “Снежным”, указывая на рыбака с обледеневшим плечом. — Немедленно.

Тарн попытался возразить, но “Снежные” уже подхватили его под локти.

— Я сам дойду! — прорычал Тарн.

— Дойдёшь — умрёшь, — отрезала Аглая. — Заткнись и живи.

Тарн выругался, но послушался.

Кайрен посмотрел на меня:

— Ты идёшь.

— Я иду, — сказала я. — Но Рин — со мной. И если кто-то попытается забрать его из моих рук…

Кайрен наклонился ближе, и от его дыхания на щеке у меня выступил холод.

— Тогда