Жестокие сердца - Ева Эшвуд

мог бы произнести это именно так и заставить меня поверить. Ведь он сам через это прошел. Мэлис пережил это, и теперь он здесь – не сломленный, не разбитый, а сильный, уверенный, собранный. Где-то в глубине души я ловлю себя на мысли: а вдруг он просто крепче меня? Но потом вспоминаю: он верит в меня. Он думает, что я сильная.

Осталось только поверить в себя.

Взгляд Мэлиса опускается с моих глаз на то место на моем плече, где он сделал мне последнюю татуировку. Почти шепотом, как будто разговаривая не только со мной, но и с самим собой, он бормочет по-русски:

– Мягкая и красивая, но со стальным позвоночником.

Я не знаю, что означают эти слова, но от теплоты и гордости в его голосе у меня внутри все переворачивается, и я с радостью отвлекаюсь от тревоги, связанной с пережитым кошмаром.

– Спасибо тебе, – шепчу я. – За то, что рассказал мне об этом. Знаю, что это, наверное, нелегко, но мне помогает осознание того, что я не одинока.

Его глаза горят, он наклоняется чуть ближе ко мне.

– Конечно. Я думал, ты уже знаешь, что нет предела тому дерьму, на которое я готов ради тебя пойти, солнышко.

Это вызывает у меня легкую улыбку.

– Спасибо, что пришли за мной. Не знаю, говорила ли я это вчера. Но ты и твои братья… вы спасли мне жизнь.

На его лице мелькает череда ярких эмоций, сменяющих друг друга так быстро, что я едва успеваю их уловить. Но каждая из них – настоящая, без притворства. Он кивает, не отрывая от меня взгляда, словно пытается убедиться, что я действительно поверю тому, что он сейчас скажет.

– Если и есть что-то, в чем ты можешь быть уверена в этой гребаной вселенной, так это в том, что мы с братьями всегда придем за тобой, – говорит он низким голосом, словно дает клятву. – Чего бы это ни стоило. Чем бы ни грозило. Ничто не остановит нас от помощи тебе. Я люблю тебя, солнышко, люблю всем своим проклятым сердцем. А жить без сердца я не могу. Как и без тебя.

Я киваю, на глаза наворачиваются слезы. Он говорил мне эти слова и раньше, но сейчас они задевают меня едва ли не сильнее – отчасти потому, что теперь он вроде бы и не должен их произносить. Все поступки Мэлиса – это одно большое признание в любви ко мне.

– Я тоже тебя люблю, – бормочу я в ответ. – Всем своим существом. И я тоже не хочу жить ни без тебя, ни без твоих братьев. Бывали моменты, когда… когда я почти жалела, что не мертва. Но я знала, что должна продолжать жить, чтобы вернуться к тебе. К вам.

Мэлис издает низкий горловой звук, грубый, полный боли. Я едва ли не жалею, что сказала ему эту правду – призналась, что почти желала смерти,– но вообще мне никогда не удавалось ничего скрыть от этих парней. Они видели меня в любых состояниях, в хороших и плохих, и, кажется, любят меня любой.

Мы замираем, глядя друг на друга в тишине, и в этом молчании зреет что-то несказанное. Его темно-серые глаза, как всегда, напряжены и пронизывающи, а я лишь смотрю в ответ, ощущая, как между нами нарастает что-то невидимое. Что-то одновременно нежное и резкое, но в этом есть своя правда, словно мы вдруг увидели самые потаенные уголки друг друга. И это только сближает нас еще больше.

Я вижу желание на его лице. Желание быть со мной, желание помочь мне. И я чувствую слабое шевеление этого чувства и внутри себя.

Проклятье, я так сильно хочу поцеловать его.

Хочу чувствовать, как его руки обнимают меня, чувствовать тепло его тела. Но другая часть меня все еще бунтует при мысли об этом.

Я знаю, что Мэлис – не Трой. Он лучше, чем Трой когда-либо мог стать, и, несмотря на свою грубость и мрачность, он всегда заботился обо мне. Так что я не боюсь прикосновений Мэлиса. Но на данный момент мое тело словно не может отличить касание, которого я жажду, от того, которого я боюсь. Меня выворачивает наизнанку из-за того, что я не могу найти в нем утешения так, как мне хотелось бы. Как хотелось бы ему.

Момент затягивается, и я понимаю, что будь мы сейчас в прошлом, я бы уже давно лежала на кровати, а Мэлис был бы внутри меня. Его мощное тело нависало бы над моим, наполняя меня до краев, так, что я не могла бы думать ни о чем другом.

Но мы оба замираем.

Я, потому что не могу двинуться, а Мэлис, потому что следует моему примеру. Становится неловко, по крайней мере, мне так кажется, и я отвожу взгляд от него и смотрю на остальную часть комнаты, которая на удивление пуста.

– Где Рэнсом и Вик? – спрашиваю я, когда напряжение между нами рассеивается. По крайней мере, на данный момент.

– Они пошли за едой, – говорит Мэлис, присаживаясь на корточки на кровати. – Мы вчера съели сэндвичи, тебе один оставили, но он, наверное, уже испортился. Поэтому они пошли за чем-то еще.

Словно по сигналу, секундой позже открывается дверь, и в комнату широкими шагами входят парни. Рэнсом недовольно возмущается, параллельно машет мне рукой, в которой держит еще и пакет с едой.

– Да чтоб тебя, – говорит он. – Ничего такого в этом нет, Вик. Я же не говорю, что мы должны постоянно питаться картошкой фри с сыром и яблочным пирогом. Это всего лишь один гребаный день.

– Это к делу не относится, – отвечает Вик. Его лицо бесстрастно, но в голубых глазах читается раздражение. Кроме того, у него в руках пакет с едой, даже больше, чем у Рэнсома. – Как я и сказал ранее.

Рэнсом закатывает глаза.

– Слушай, ты своего добился, разве нет? Тебе обязательно быть правым во всем?

– Не обязательно. Но я прав.

– Из-за чего вы, блин, препираетесь? – вмешивается Мэлис. Он смотрит на сумки в их руках, и я моргаю, когда понимаю, насколько они оба загружены. – И мы что, кормим гребаную армию?

– Твой брат, в своей бесконечной мудрости… – начинает Рэнсом.

– О, теперь я только его брат, – бормочет Вик. – Очаровательно. Просто прекрасно.

– Как я сказал, – повышает голос Рэнсом, – Вик решил, что нам нужно купить какую-нибудь полезную еду, и поехал на другой конец города, в какое-то кафе, где готовят всякие там ростки пшеницы и прочую хипповскую хрень, потому что…

– Потому что Уиллоу