Развод. Его тайна сломала нас - Софа Ясенева

Накидываю халат и выхожу в коридор. Иду осторожно, почти бесшумно, сама не понимая, почему.

На лестнице замираю. Внизу — Юра и Алиса.

Он стоит у кухонного стола, наливает что-то в кружку. Движения спокойные, но я вижу по спине — он напряжён. Слишком ровная осанка, слишком чёткие движения.

Алиса сидит на стуле. Не болтает ногами. Не ноет и не требует мультики.

Перед ней тарелка, и она… ест.

Я даже не сразу верю, что это та же самая девочка.

Юра поднимает взгляд и замечает меня.

— Ты почему встала? — сразу, тихо, но с тревогой.

— Всё нормально, — отвечаю, спускаясь. — Мне уже лучше.

Он ставит кружку на стол и подходит ко мне.

— Точно?

Кивает на стул.

— Сядь.

Не спорю, сажусь.

Он пододвигает ко мне стакан с водой.

Раньше бы я отмахнулась. Сейчас беру. Пью.

Алиса смотрит на нас, но не прямо, исподтишка.

Я ловлю этот взгляд и на секунду замираю. В нём нет привычного вызова.

Она быстро опускает глаза в тарелку, будто её поймали.

Я ничего не говорю. Просто отворачиваюсь и делаю вид, что этого не заметила.

Завтрак проходит странно, без скандалов. Без “не хочу”, “не буду”, “это гадость”.

Алиса ест. Иногда ковыряется в тарелке, но не устраивает из этого спектакль.

Юра время от времени поглядывает на неё, явно тоже не понимая, что происходит.

— Вкусно? — спрашивает он осторожно.

— Угу, — кивает она, не поднимая глаз.

Я почти жду, что сейчас последует “но…” — и всё вернётся на круги своя. Но нет.

Я доедаю, встаю, чтобы убрать за собой. Мою чашку, стоя у раковины, и чувствую на себе взгляд.

Чуть поворачиваю голову.

Алиса сидит и смотрит на меня. Потом… на живот.

Я замираю на секунду. Потом продолжаю мыть посуду, будто ничего не происходит.

Не оборачиваюсь и не задаю вопросов. Не делаю из этого событие.

Потому что чувствую — стоит только обозначить это вслух, и она снова закроется.

Юра что-то говорит про свои дела, про то, что позже заедет в офис.

Я слушаю вполуха. Всё внимание уходит на это странное ощущение.

Как будто нас рассматривают, оценивают, проверяют.

И я впервые за всё это время… не пытаюсь понравиться. Не пытаюсь быть “удобной”.

Просто делаю то, что делаю.

Позже, когда Юра уходит в кабинет поговорить по телефону, мы остаёмся с Алисой вдвоём.

Она сидит на полу в гостиной. Разложила карандаши, альбом. Рисует.

Я прохожу мимо, собирая разбросанные вещи, и краем глаза замечаю, как она быстро прикрывает лист рукой.

Я делаю вид, что не заметила. Складываю плед. Поправляю подушки.

Сажусь в кресло.

Она время от времени косится на меня. Я — на неё. Но мы не пересекаемся.

И в этой тишине нет прежнего напряжения.

Она другая. Не колючая, скорее… настороженная.

И я вдруг понимаю, что это первый раз, когда мне не хочется срочно что-то исправить.

Алиса долго возится с альбомом.

Я сначала думаю, что она просто рисует, как обычно — что-то своё, отгороженное от всех, — но постепенно начинаю замечать: она не просто рисует. Она периодически замирает, смотрит на меня, потом снова утыкается в лист.

Я делаю вид, что меня это не касается. Листаю что-то в телефоне, хотя не запоминаю ни слова. Просто держу паузу.

Она возвращается неожиданно.

Я стою у окна, смотрю в сад, где уже начинает зеленеть трава, когда слышу за спиной шаги.

— Тонь… — тихо.

Я оборачиваюсь.

Алиса стоит посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. В руках — тот самый альбом.

— Мм? — отзываюсь спокойно.

Она подходит ближе, но останавливается на расстоянии вытянутой руки.

Листает альбом, потом разворачивает его ко мне.

— Вот… — бросает небрежно. — Я просто рисовала.

И тут же отворачивает голову в сторону.

На листе — фигуры. Немного кривые, с детской неуклюжестью, но узнаваемые.

Я. Живот выделен особенно — круглый, подчеркнутый несколькими линиями. Рядом — маленький человечек внутри, как это обычно рисуют дети. И… ещё одна фигурка. Чуть в стороне.

Я перевожу взгляд на Алису.

— Это ты? — мягко уточняю, кивнув на третью фигурку.

— Может, — пожимает плечами.

— Красиво получилось. Спасибо, что показала.

— А… — начинает она вдруг.

Сбивается.

Я всё же поворачиваю голову.

Она смотрит в пол, носком ковыряет ковёр.

— А он правда там? — кивает на мой живот, но не поднимает глаз.

— Да, — отвечаю спокойно. — Там.

Она морщит лоб, будто пытается это представить.

— И он… вылезет?

Я сдерживаю улыбку.

— Родится.

Она кивает. Но она вдруг добавляет:

— И ты его будешь любить…

— Да, — отвечаю спокойно. — Буду.

Она кивает.

— А если он родится… — начинает и запинается. — Ты меня не выгонишь?

Тот самый вопрос, который, кажется, зрел в ней всё это время.

Сердце на секунду сжимается так, что становится больно уже не физически. Я не отвечаю сразу, потому что понимаю — здесь нельзя ошибиться. Нельзя сказать “конечно нет” просто потому, что так правильно.

Она сразу почувствует фальшь.

— Я не собираюсь тебя выгонять, — говорю тихо, но чётко.

Алиса слушает.

Я продолжаю, подбирая слова:

— Ты уже живёшь с нами. И это не поменяется из-за того, что у меня будет ребёнок.

Она хмурится.

— Но он же маленький будет…

— Будет, — киваю. — И ему нужно будет много внимания. Но это не значит, что ты станешь не нужна, — добавляю. — Это значит, что нас станет больше. И нам придётся учиться жить всем вместе.

— А если я буду плохая?

— Ты ведёшь себя по-разному, — отвечаю спокойно. — Как и все.

Она поднимает глаза.

— И что?

— И ничего, — пожимаю плечами. — Это не причина выгонять человека.

Вечером возвращается Юра.

Я слышу, как открывается дверь, как он снимает обувь, проходит в дом. Раньше Алиса бы уже бежала к нему с криками или, наоборот, демонстративно игнорировала.

Он появляется в гостиной и останавливается.

Смотрит на нас.

На меня в кресле.

На Алису на полу с альбомом.

И я вижу, как в его взгляде мелькает удивление.

— Привет, — говорит осторожно.

— Привет, — отвечаю.

Алиса поднимает голову.

— Привет, — добавляет тихо, и снова утыкается в рисунок.