Развод. Его тайна сломала нас - Софа Ясенева

Алиса задумывается, потом кивает, принимая это как факт.

— А если мальчик, он будет мой брат?

— Да, — говорю мягко. — Если мальчик — брат. Если девочка — сестра.

Алиса опускает взгляд на мой живот. Некоторое время молчит, а потом неожиданно тянется и осторожно касается ткани моего платья. Не самого живота, а рядом, как будто ещё не решается.

Остаток дня проходит спокойно. Мы возвращаемся домой, раскладываем покупки, и я не чувствую усталости от самого процесса, только лёгкую тяжесть в теле, которая больше связана с беременностью, чем с происходящим вокруг.

Алиса крутится неподалёку. Не вмешивается, но и не уходит, как раньше. Периодически подходит, смотрит, что я делаю, может задать короткий вопрос и тут же отступить, словно проверяет, насколько это безопасно — быть рядом.

Я не тяну её к себе, не пытаюсь вовлечь специально.

Юра уезжает ненадолго по делам, и мы остаёмся вдвоём. И вот это раньше всегда было самым сложным. Сейчас иначе.

Я сажусь на диван и машинально кладу ладонь на живот. Это уже привычный жест, но сегодня я вдруг особенно чётко ощущаю под пальцами тепло, жизнь, которая растёт внутри.

Алиса появляется в дверях гостиной, останавливается, наблюдает. Я замечаю её боковым зрением, но не спешу реагировать.

Она медлит, потом делает несколько шагов вперёд.

— Он будет… ну… жить с нами?

Вопрос звучит настороженно.

— Да, — отвечаю спокойно. — Конечно.

Она поджимает губы.

— И ты будешь с ним всё время?

Я чувствую её страх, который никуда не делся.

— Я буду с ним много времени проводить, да. Как и с тобой.

Она резко поднимает на меня глаза.

— Со мной?

— Да, — повторяю мягко. — Ты часть нашей семьи.

Она смотрит ещё пару секунд, словно пытается уловить подвох, но не находит. Отводит взгляд.

— А если он будет плакать? — спрашивает уже тише.

— Будет, — улыбаюсь. — Маленькие дети часто плачут.

— И ты будешь к нему идти?

Я чувствую, как внутри всё сжимается от этого простого, но такого важного вопроса.

— Буду, — отвечаю честно. — Но это не значит, что ты станешь для меня менее важной.

Она молчит.

И я понимаю, что сейчас нельзя начинать уверять, обещать идеальную картинку. Ей нужно не это.

— Я не смогу быть идеальной, — добавляю спокойно. — Иногда буду уставать, иногда — раздражаться. Но это не потому, что ты плохая или лишняя. Просто так бывает.

Алиса медленно поднимает на меня взгляд.

— А ты меня не выгонишь?

Сердце на секунду пропускает удар.

— Нет, — говорю тихо, но уверенно. — Не выгоню.

Она смотрит на меня долго, почти не моргая, будто пытается запомнить это.

Потом отворачивается, садится рядом на диван, оставляя между нами небольшое расстояние.

Я не пытаюсь заполнить паузу, даю ей возможность самой решить, что делать дальше. Алиса крутит в руках край футболки.

Она садится рядом, оставляя между нами совсем немного пространства. Секунду сидит неподвижно, потом осторожно, будто проверяя, можно ли, кладёт ладонь рядом с моей.

Я не двигаюсь, не делаю резких жестов, только чуть поворачиваю руку, чтобы наши пальцы почти соприкасались.

— Он там? — шепчет она.

— Там, — так же тихо отвечаю я.

Она наклоняет голову, будто пытается что-то услышать, потом улыбается.

— Маленький, — констатирует серьёзно.

— Очень.

Мы сидим так недолго. Это, возможно, один из самых важных моментов за всё это время.

Через пару минут рядом появляется Юра.

Я вижу, как меняется его взгляд.

Он садится рядом и аккуратно обнимает нас обеих, притягивая чуть ближе. Я чувствую его руку на своих плечах, ощущаю, как Алиса не отстраняется, не уходит, принимая это.

Юра чуть сильнее сжимает нас, и я закрываю глаза, позволяя себе наконец расслабиться.

Это не сказка. Мы не стали вдруг идеальными.

Но сейчас, в этот момент, я точно знаю — мы справимся.

Потому что мы — вместе.

Эпилог. Антонина

Сегодня день выписки из роддома. Я суечусь с утра, пытаясь привести себя в нормальный вид, потому что наш сын даёт жару.

Палата ещё наполовину в полумраке — шторы не до конца раздвинуты, за окном серое утро, и свет падает мягкий, рассеянный. На тумбочке хаотично разложены вещи: крем, расчёска, какие-то детские мелочи, которые я уже не помню, когда успела достать. В голове каша, а времени, как назло, будто в два раза меньше, чем нужно.

Кирилл снова начинает возиться, недовольно кряхтит, и я бросаю взгляд на кювез, стоящий рядом. Только стоило мне подумать, что у меня есть хотя бы пять минут на себя.

Подхожу, наклоняюсь, беру его на руки. Он такой крошечный, что до сих пор не укладывается в голове, что это мой ребёнок. Наш.

— Ну что ты, маленький… — шепчу, покачивая его, и сама же улыбаюсь от этой интонации. Раньше я так никогда не говорила.

Информация о том, что младенцы только спят и едят — полная чушь, со всей ответственностью заявляю. И я оказалась к этому не готова.

Я представляла себе что-то более… упорядоченное, что ли. Поел — уснул. Проснулся — поел. Где-то между этим я такая спокойная, с идеально уложенными волосами, наслаждаюсь материнством.

Ага, конечно.

На практике это бесконечная череда: поел, не уснул, расплакался, уснул на пять минут, снова проснулся, что-то не так, животик, просто настроение, просто потому что может. И ты стоишь, покачиваешь его, пытаешься угадать, что именно сейчас нужно, и угадываешь далеко не всегда.

Знаете, есть ещё такой миф, что женщины от природы знают, как это — ухаживать за детьми. Причём сразу всех возрастов, от ноля и до бесконечности. Вроде как это наша суперспособность. Тоже чушь.

Я не знаю. Я учусь.

Смотрю на медсестёр, запоминаю, как они берут, как укладывают, как успокаивают. Пробую повторить и иногда чувствую себя неловкой, неуклюжей, будто мне дали инструкцию, но половина страниц в ней отсутствует.

И всё равно делаю. Потому что иначе никак.

Сказать, что я в шоке от Кирилла, ничего не сказать.

Он может вдруг резко закричать, так, что сердце падает куда-то в пятки. Может смотреть на меня этими своими ещё не до конца осознанными глазами, и в этом взгляде столько всего, что я теряюсь. Может вдруг затихнуть, уткнувшись носом мне в грудь, и в такие моменты кажется, что мир сужается до этого