Большой босс для Золушки Plus Size - Полли Уайт

И, не дожидаясь ответа, проходит мимо, оставляя после себя не холод, а странное тёплое чувство. Он не просто констатировал факты. Он дал понять, что заметил. И, кажется, одобрил.

К вечеру страх лишь усиливается.

Я подхожу к пакетам. Достаю платье. Вешаю его на дверцу гардероба и просто смотрю, набираясь уверенности.

Принимаю душ, смывая остатки офисного дня и липкие следы страха. Надеваю платье. Оно ложится на тело, как вторая кожа.

Подкрашиваю губы неяркой помадой. Распускаю волосы, и рыжие волны падают на плечи. Смотрю в зеркало.

Это я. Но теперь какая-то другая. Не та, что сбежала на рассвете, а та, что готова открыть дверь.

Ровно в восемь раздаётся звонок. Делаю глубокий вдох, поправляю кружево на плече и иду открывать…

Глава 26

Сергей

Весь день я был ходячей катастрофой.

Совещание прошло как в тумане. Я переспросил о графике поставок три раза, на абсолютно ясный вопрос о нагрузке на фундамент ответил «спасибо» и едва не подписал приказ о премировании, адресованный отделу маркетинга, бухгалтерии. Мозг упорно отказывался фокусироваться на чём-либо, кроме двух вещей: времени и её лица.

Дарский, сидевший напротив с каменным лицом, под конец планерки невозмутимо изрёк, глядя в окно:

– Сибирский, если твоё стратегическое планирование сегодня – это пример новой бизнес-модели, то я вывожу свои инвестиции. Ты только что предложил закатать асфальт в рулоны для удобства логистики. У тебя в голове сейчас явно не бетон. Ты его, судя по всему, давно замешал с чем-то другим.

Я лишь хмыкнул, даже не пытаясь парировать. Он был прав на все сто. Солидность и ледяной контроль испарились, оставив меня в состоянии лихорадочного ожидания, знакомого разве что в юности. Я ловил себя на том, что смотрю на часы каждые пять минут, и каждый раз сердце делает нелепый кульбит.

И сейчас я превращаю свой пентхаус в поле боя. Пиджаки и рубашки усеивают кровать. Выбор одежды занимает полчаса. В итоге я останавливаюсь на тёмно-сером костюме без намёка на официальность, тёмно-бордовой рубашке без галстука и чёрных замшевых лоферах. Нужно выглядеть не как босс, а как мужчина. Доступный, но безупречный.

Перед выходом звоню Андрею, другу и владельцу того самого места, куда планирую отвезти свою рыжулю.

– Андрей, бронь под моим именем. Всё, как договаривались. И, брат, ни души вокруг. Это важно.

Дальше цветы. Не хочу банальных роз. В цветочном салоне, к изумлению продавщицы, я полчаса кружу среди горшков и букетов, как придирчивый инвестор на бирже.

В итоге выбираю не композицию, а сборную солянку из чувств: несколько стеблей бордовых гербер, веточки эвкалипта для лаконичности и пара нераскрывшихся пионов: обещание, намёк на что-то хрупкое и грядущее. Получается ярко, немного дерзко и совсем не шаблонно. Ей под стать.

За рулём ладони слегка влажнеют. Сергей Сибирский, перед которым трепещут конкуренты, нервничает, как пацан перед первым свиданием. Поправляю волосы раз пять. Я схожу с ума!

Поднявшись к её апартаментам, я на секунду замираю перед дверью, собираясь с духом. Нажимаю на звонок. Дверь открывается.

И мир замирает.

Надя стоит на пороге в платье вишневого цвета, которое струится по её телу, подчёркивая каждую мягкую округлость, которую мои руки помнят с болезненной чёткостью.

Кружево на плечах делает Надюшу одновременно нежной и недоступной. Распущенные рыжие волосы сияют, как медный водопад. А глаза… Боже, её глаза смотрят на меня из-под длинных ресниц без страха, с лёгкой улыбкой.

Надюша не просто женщина…. Она видение. Мое видение.

– Наденька… – хриплю и забываю все заранее подготовленные фразы. – Ты невероятна.

Она смущённо опускает взгляд, и на её щеках вспыхивает самый прелестный румянец. Вспоминаю про цветы.

– Это… тебе, – протягиваю букет.

Надя берет цветы, прижимает их к себе, вдыхает аромат. А потом поднимается на цыпочки и быстро, но пугливо целует меня в щеку.

Её губы прохладные и мягкие, как лепесток. От этого мимолётного прикосновения по спине бегут искры, а сердце замирает. Я на седьмом небе. Нет, на десятом!

– Поехали?

Надя кивает.

Дорога занимает около получаса. Мы едем за город по направлению к борским лесам. Рыжуля молчит, глядя в окно, но это спокойная тишина, наполненная ожиданием, а не напряжением.

Я украдкой поглядываю на её профиль, освещённый огнями встречных машин, и внутри всё сжимается от нежности. Это моя женщина. Только моя!

Место, которое я выбрал… не ресторан, а частная территория с несколькими уединенными деревянными домиками на самом берегу Волги, скрытыми в сосновом лесу.

Домик, в который я её веду, из тёплого золотистого дерева. Внутри пахнет сосной, воском и яблоками. В центре гостиной настоящий камин отбрасывает оранжевые блики на стены.

Но самое волшебное – на застеклённой веранде. Там стоит накрытый стол с изысканной, но простой едой: закусками, фруктами, сырами. Рядом два глубоких плетёных кресла с мягкими пледами. За стеклом темнеет река и уходит вдаль лес.

Надя замирает на пороге веранды, распахивает глаза от изумления.

– Сережа… Это… сказка, – шепчет она.

– Это реальность, – поправляю тихо, расплываясь в глупой улыбке от её восторга. – Наша. Хоть на один вечер.

Рыжуля оборачивается ко мне, и в её глазах я вижу не только благодарность, но и доверие, растворённое в синеве. Ради этого взгляда я готов свернуть горы!

Ужин проходит в тихих неторопливых разговорах. Я ухаживаю за своей женщиной, наполняя её бокал водой, подкладывая самые лакомые кусочки. Мы говорим обо всём и ни о чём. В какой-то момент, когда огонь в камине трещит особенно громко, я решаюсь.

– Надюша, – начинаю, глядя на пламя. – Про Жанну… Это было давно. Пять лет прошло. Я думал, это любовь, но за неделю до свадьбы я застал её с моим же тогдашним партнёром. В нашем будущем доме… в спальне…

Она замирает, не дыша.

– Это не про боль, – признаюсь. – Боль прошла. Это про… закрытость. Я просто захлопнул дверь. И с головой ушёл в работу. Были женщины…, но все мимо. Никто не задерживался. Никто не заставлял меня чувствовать… что я могу снова быть живым. Пока не встретил рыжую фурию, которая обыграла меня в бильярд и сбежала на рассвете.

Надя молчит, крутит в пальцах вилку. Потом тихо, будто боясь спугнуть тишину, начинает говорить. О своем отце, его завещании, о мачехе и сёстрах, о вечной вине, долге и ощущении, что ты бесплатная прислуга в собственной жизни. Каждое её слово падает мне на сердце тяжёлым камнем.

Я слушаю, стиснув зубы, чувствуя, как во мне закипает ярость на тех, кто смел так с ней обращаться, и бесконечная