Запад Проклятых - Никки Сент Кроу

нормах. Генри однажды хотел построить второй амбар, чтобы увеличить возможности обработки урожая, но округ ему отказал, потому что существовал лимит на дополнительные постройки.

Именно такие бытовые задачи и заставляют меня сомневаться в жизни, посвящённой дому.

У меня никогда не будет ни сил, ни желания спорить с советом или окружной комиссией о цвете наружной краски или количестве дополнительных построек, которые мне разрешены.

Я хочу делать… больше.

Не то чтобы я винила Реми или Генри за то, что они борются за желаемое, какой бы большой или маленькой ни была цель.

— Что ж, выглядит красиво, — говорю я Реми и Ане. — Я рада, что это одобрили.

— Видите? — говорит Реми Ане. — Нужно открыть доступ ко всей радуге. Изумрудно-зелёный — его цвет. Не наш.

— Чей? — спрашиваю я.

— Волшебника, — отвечает Ана и проходит мимо меня в гостиницу. — Мне, между прочим, нравится изумрудно-зелёный.

— Правда? — бросает вызов Реми.

— Да. Нравится!

— Я не хотела ворошить осиное гнездо, — говорю я.

— Изумрудно-зелёный — хороший цвет, — говорит мне Ана через плечо. — Вы ведь согласны?

Я смотрю вниз по улице, обратно в сторону статуи волшебника, пока остальные члены совета проходят в гостиницу. Эм однажды сказала мне, что зелёный — цвет гармонии и удачи. И каждую весну я жду первого зелёного ростка как знака, что тёплые месяцы уже на пути. Наверняка зелёный должен предвещать что-то хорошее о волшебнике?

— Я правда люблю зелёный, — наконец говорю я, из-за чего Ана хлопает в ладони, а Реми хмурится.

— Конечно, любите! — говорит Ана, а затем заходит внутрь.

Цветовая гамма снаружи продолжается и внутри заведения Реми. Внутренние стены выкрашены в тот же оттенок красного, а деревянный пол — в золотой, из-за чего почти создаётся то же ощущение, что и от Дороги из Жёлтого Кирпича.

Картины и фотографии в позолоченных рамах развешаны по всей комнате, занимая каждый свободный сантиметр стены. Есть портреты людей, собирающих кукурузу, снимки людей, танцующих на улицах Холлоу, и фотографии людей в старинной кухне, месящих тесто.

У последней я замираю, чувствуя укол тоски и резкое напоминание о доме.

Реми ведёт нас с Аной к столику у большого камина, где несколько почерневших поленьев покрыты паутиной тлеющих углей, а огонь уже догорает. Полагаю, когда в гостиницу и таверну набилось столько людей, огонь больше не нужен. Тепла тел достаточно, чтобы пространство с оштукатуренными стенами и деревянными балками казалось уютным.

Остальной совет расходится веером, занимая два оставшихся столика в дальнем углу.

Гул разговоров заполняет главный зал, но я замечаю, как звук стихает, когда люди начинают понимать, что я здесь, и смотрят на меня, пока я пробираюсь между столами следом за Аной. От такого внимания кожа ползёт мурашками, но я глубоко дышу, пытаясь напомнить себе, что это пройдёт. Рано или поздно они найдут что-нибудь куда интереснее, на чём можно сосредоточиться.

«Красный Странник» не только предлагает кровати на ночь, но и держит полноценную таверну на первом этаже, а сегодня здесь есть рагу, свежевыпеченные булочки и эль.

Не думаю, что люблю эль, но Ана говорит, что это лучший эль во всём Холлоу и он отлично сочетается с рагу.

Я говорю им, что у меня нет денег, чтобы заплатить, но Реми отмахивается и говорит, что всё за счёт заведения, даже кровати.

— Это очень любезно с вашей стороны, — начинаю я, — но я не уверена, что это честно по отношению к Реми. Я бы хотела как-нибудь заплатить, если…

— Глупости! — перебивает Ана. — Вы спасли нас всех от Ведьмы Востока, которая до сих пор, между прочим, считалась неубиваемой. Думаю, вы не понимаете всей значимости того, что для нас сделали.

Она тянется ко мне и сжимает мою руку.

— Мы должны вам как минимум ещё миллион обедов.

Я смотрю на реакцию Реми, потому что это его еда и его кровать.

— Для меня это будет удовольствием. Правда.

— Если вы уверены?

— Уверен.

— Тогда спасибо. Правда.

Реми кивает и направляется на кухню, чтобы передать наш заказ. И как только мы остаёмся одни, Ана пододвигает стул ближе и наклоняется, сосредоточив всё внимание на мне.

— Значит, — говорит она, — мне сказали, вы прибыли в Оз на циклоне и доме, который упал с неба?

Она задаёт вопрос буднично, словно путешествие на доме ничем не отличается от автобуса или экипажа.

— Меня принесла буря, да. А теперь я пытаюсь вернуться домой, в Канзас.

Официант приносит две глазурованные11 кружки эля. Кружки красные, как само здание.

Ана делает большой глоток. Я сперва нюхаю свою. Есть хмельной запах, которого я ожидала, но под ним я улавливаю тыкву, тёплые пряности, ваниль и мёд.

— Он называется «Тыквоголовый», — говорит Ана, промакивая рот салфеткой. — Давайте. Попробуйте.

Рядом со мной, на собственном стуле, Тото смотрит на меня из-под взъерошенной чёлки. Мы с Эдвардом однажды напились чистой водкой в амбаре Гилбертов. Нам едва исполнилось шестнадцать, а родители Эдварда уехали в город продавать последний урожай. Эдвард нашёл бутылку водки, забытую в погребе.

Первые несколько глотков были невыносимыми. Но потом алкоголь начал согревать живот, и вкус уже не казался таким резким. Тото лаял на нас с Эдвардом, когда мы решили станцевать ту-степ12 под звёздами, словно его раздражало моё отсутствие здравого смысла.

На следующее утро я всё-таки страдала от похмелья и быстро усвоила: если я не хочу себя ненавидеть, в моих интересах не торопиться.

Я делаю глоток этого знаменитого эля из Глимминг-Холлоу, полностью ожидая, что он мне не понравится. Я не большая любительница пива. Если есть выбор, предпочитаю виски сауэр13. Но от первого же глотка мои глаза округляются.

— Ладно. Вау!

— Да! — говорит Ана. — Вкусно, правда?

— Очень вкусно.

Тото шумно выдыхает, потом поворачивается кругом на стуле и устраивается, повернувшись ко мне спиной.

О, он меня точно осуждает.

Наш официант приносит еду. От тёмного рагу поднимается пар, а булочки блестят сахарной глазурью.

Живот у меня урчит. Я не знаю, который час и как долго я уже в Оз, но желудок ясно даёт понять, что прошло слишком много времени.

Я отрываю кусок хлеба, макаю его в рагу, и в тот миг, когда кусаю, по мне разливается спокойствие. Еда, возможно, универсальное утешение. Нет ничего лучше тёплой еды в незнакомом месте.

— О боже, как вкусно.

Картофель приготовлен до идеальной мягкости, а жареное мясо тает во рту. Но самый сложный вкус у бульона. Солёный, сладкий и насыщенный.

Впервые с тех пор, как я очнулась в Оз, я думаю: всё будет хорошо.

Каким-то образом я успеваю осушить две