Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

это был шаг к нормальному ужину. Тогда рядом с ложками появилась маленькая щепотка соли в деревянной чашечке, и Марья впервые за вечер одобрила дом без угроз.

Ночь пришла быстро, словно лес торопился закрыть день крышкой. За окном стало совсем темно. Не по-деревенски, когда за ставнями всё равно слышно людей, собак, поздние шаги и скрип ворот, а по-лесному: густо, глухо, без лишних звуков. Только иногда где-то снаружи шуршал мох по крыше, да ветер осторожно трогал стены, будто проверял, крепко ли избушка держит тех, кого ей поручили. Печь горела ровно. На столе лежали две ложки, маленькая чашечка соли и пустая миска — награды за честность и совместную победу над кашей.

Марья смотрела на всё это с подозрением. Ей не нравилось, что дом умеет поощрять. Это означало, что он умеет и наказывать. Велеслав стоял у окна. Конечно. Если бы у него был выбор между нормальным человеческим отдыхом и стоянием у окна с видом древней тревоги, он явно выбрал бы второе и ещё назвал бы это долгом. Марья потерла переносицу.

— Нет.

Он повернул голову.

— Что именно?

— Всё, что ты сейчас собираешься предложить.

— Я ничего не предложил.

— У тебя плечи уже предложили.

Велеслав посмотрел на свои плечи так, будто впервые заподозрил их в самостоятельности.

— Я могу не спать.

— Вот. Я же сказала.

— Мне не требуется много сна.

— А мне требуется не просыпаться от ощущения, что в углу всю ночь стоит Леший и молча оценивает мою способность дышать.

Печь тихо фыркнула. Марья ткнула в её сторону пальцем.

— Не вмешивайся. У тебя вообще нет права голоса после одной миски на двоих.

Она подошла к первой лавке, проверила её ладонью и даже не удивилась, когда та снова сделалась короткой, как совесть у сороки. Вторая лавка наклонилась заранее, не дожидаясь, пока на неё сядут.

— Предсказуемо, — сказала Марья.

Избушка скрипнула так, будто сочла это похвалой. Лежак у стены оставался широким. Не огромным, конечно. Достаточно широким, чтобы два человека могли лечь на разные края и всю ночь изображать, что между ними пропасть, а не корзина с травами. На лежаке лежал тот самый один серый плед. Один. Дом явно был из тех, кто считал, что трудности сближают, и совершенно не понимал, что некоторые трудности хочется пнуть. Велеслав сделал шаг к двери.

— Я лягу у порога.

Дверь тут же хлопнула. Не открылась и не закрылась — просто хлопнула, громко и выразительно, как старуха по столу. Потом откуда-то из-под лавки выполз старый половик, медленно подполз к лежаку и остановился у его края. Марья посмотрела на половик. Потом на Велеслава.

— Даже дом считает, что героическая жертвенность утомляет.

— Дом исполняет испытание.

— Дом устал от твоих попыток красиво страдать.

Велеслав промолчал. Но на этот раз Марья почти увидела, как он удержал ответ. Маленькая победа. Или просто он тоже устал. Она взяла корзину с травами и поставила её посередине лежака.

— Правила, — сказала она.

— Слушаю.

— Каждый занимает свою сторону. Руки не пересекают середину. Если дом начнёт двигать нас ближе, я подожгу не дом, — она покосилась на стены, — а воспитательную часть его характера.

Избушка настороженно скрипнула.

— И ты, — Марья указала на Велеслава, — не стоишь всю ночь над душой.

— Я не стою над душой.

— Ты стоишь так, будто душа сама должна выйти и отчитаться.

Печь тихо потрескивала. За окном что-то влажно шлёпнулось, и Клава где-то вдалеке сонно пробормотала:

— Фату надо было всё-таки…

— Клава! — рявкнула Марья.

За окном мгновенно стало тихо. Велеслав посмотрел на дверь.

— Она не ушла.

— Конечно, не ушла. У неё же праздник. Вернее, попытка праздника, которую я собираюсь испортить при первой возможности.

Марья села на край лежака, не выпуская корзину из поля зрения. Потом легла, подтянула край пледа к себе и снова посмотрела на Велеслава.

— Ты понял про границу?

Он опустил взгляд на корзину.

— Это стена?

— Это государственная граница. Нарушителей лечу крапивой.

— В корзине нет крапивы.

Марья прищурилась.

— Откуда знаешь?

— Я чувствую травы.

— Тогда считай, что крапива там духовная.

Велеслав чуть склонил голову, будто принял и эту форму угрозы. Потом лёг на другой край. Осторожно, не касаясь ни корзины, ни её пледа, ни даже воздуха рядом с ней лишний раз. Для такого высокого мужчины он умудрился занять удивительно мало места. Или просто привык не мешать никому настолько, что даже лежал сдержанно. Это раздражало меньше, чем должно было.

Марья повернулась на бок, лицом к печи. Тепло от огня мягко ложилось на руки, на щёку, на край платка, который она так и не сняла до конца. День навалился сразу: сапоги, Тихон, Агафья у колодца, венок, круг, сороки, Яга, чай, каравай с корнями, Клава с фатой, избушка с ложками. Всё это казалось не одним днём, а целой жизнью, через которую её протащили за зелёную нить. Нить, кстати, теперь лежала свободно. Не тянула. Не грела. Просто светилась тонкой линией между их запястьями, проходя над корзиной, как ещё одна граница, только чужая.

— Она мешает? — спросил Велеслав.

Марья не сразу поняла, что он говорит о нити.

— Мешает всё. Но эта хотя бы молчит.

— Если ночью потянет, разбуди меня.

— Чтобы ты сказал: «обряд требует порядка»?

— Чтобы понять, что происходит.

Она чуть повернула голову. В полумраке его лицо казалось спокойнее. Не мягким, нет. Но уже не каменным. Огонь из печи отражался в глазах слабым тёплым светом, и от этого Велеслав выглядел не таким чужим, как в лесу. Марья быстро отвернулась обратно.

— Разбужу, если начнёт меня душить. Если начнёт сватать — справлюсь сама.

— С нитью?

— С нитью, домом, печью и твоей кикиморой.

— Она не моя.

— Сегодня всё, что вылезло из твоего леса и пожелало мне свадьбы, временно твоё.

Он не ответил, но дыхание его стало чуть глубже. Может, устал. Может, снова почти улыбнулся. Марья решила не проверять.

Некоторое время они лежали молча. И странное дело — молчание не давило. Дом не скрипел, лавки не двигались, печь не фыркала. Даже лес за окном словно отступил на шаг, оставив им немного пространства. Не близости. Не доверия. Просто возможности не воевать каждую минуту.

Марья почти задремала. И именно тогда плед шевельнулся.