Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

это почувствовала на каком-то незримом уровне. – Разговор важный, но недолгий. Я пригласил тебя к себе, потому что наше… общение в самом деле было ужасным. Я никогда так себя не вел по отношению к женщине, и за это хочу попросить прощения. Равно как и за отношение к твоей дочери. Надеюсь, я ее ничем не обидел.

– Снежана ни на кого не держит обид, – почему-то при мысли о ней я невольно улыбнулась. – Поэтому ей живется значительно легче, чем мне. Она вообще на удивление светлая девочка, и…

Я осеклась, потому что поняла, что сказала лишнего. Богдана не интересовала дочь Михаила, его брови сошлись на переносице, снова повеяло холодом.

– Неважно. Я тоже не держу на тебя зла, Богдан.

– Что ж, это замечательно. Потому что я с самого начала повел себя непростительно. Когда попросил у Михаила тебя. Я не должен был этого делать, равно как и всего, что за этим последовало. – От слов снова веяло холодом. Солнце спряталось за тучи, и красивый закат превратился в тягучие свинцовые сумерки. – Завтра вы со Снежаной вернетесь в Авенну, к ее отцу.

Это прозвучало как «пошла вон». По крайней мере, в таких интонациях, тем голосом, которым это было сказано. Сколько раз мне еще благодарить его за эти отрезвляющие пощечины и сколько раз чувствовать, что в сердце словно проворачивают ножи?

– Замечательно, – спокойно ответила я, хотя все внутри переворачивалось. – Это все, о чем ты хотел поговорить?

– Все.

– Тогда прощай.

Я развернулась и вышла прежде, чем он успел сказать хотя бы слово. Зато теперь ситуация стала яснее ясного: Анна уехала, чтобы Богдан отправил меня из дворца. Она поставила ему такое условие, и была в своем праве. Вот только мне на ее права сейчас было плевать, внутри творилось такое, что я всерьез испугалась, не прожгут ли нанесенные руны платье.

Я даже рукава одернула на всякий случай, словно незримая вязь могла потечь, как свежая акварель под водой.

В комнатах меня уже дожидался Савельев. Ему, по всей видимости, о нашем отъезде доложить еще не успели. Горничных, которые помогут Зарине с нашим багажом, тоже не было видно, и надсмотрщик Верховного первым делом выдал:

– Узнал я про ваших родных, они так и остались с Грицкими. Где Грицкие обитают, тоже узнал. Завтра к ним отвезу.

Я открыла рот, но тут же его закрыла. Магия во мне и так была на грани, поэтому сейчас мне не составило труда поймать взгляд Савельева и обрушить на него всю живущую во мне силу.

– Отвезешь сегодня, – сказала привычно, не обращая внимания на то, как стекленеет его взгляд. – Сейчас поможешь нам взять все самое необходимое и выйти из дворца. Пока я тебя не отпущу – ты исполняешь мои приказы, подчиняешься лично мне и не задаешь вопросов.

Савельев, замерший, как между лезвиями хтианов, кивнул.

– Пока стоишь здесь и ничего не делаешь.

Я шагнула в детскую, где Зарина читала моей дочери книжку. Вряд ли они прислушивались к тому, что происходило в гостиной, и у меня отлегло от сердца. Подобных проколов я не допускала раньше никогда, но с появлением Богдана в моей жизни все снова пошло наперекосяк. Видимо, к этому надо просто привыкнуть.

– Кто хочет на прогулку? – спросила я, искренне надеясь, что не выгляжу совсем уж безумной. Потому что по моим ощущениям – когда я бросила мимолетный взгляд в зеркало, это читалось даже в моей посветлевшей радужке.

– Но мы только вернулись… – изумленно произнесла Зарина. – Да и не ужинали еще…

– Я хочу! – перебила ее Снежана, напрочь забыв о воспитании. – Хочу, хочу, хочу! С мамой хочу!

– Зарина, собери ее, пожалуйста.

Если няня и подумала что-то, то вслух ничего не сказала, только кивнула. Я же метнулась в свою комнату, на ходу раздумывая, что взять с собой. У меня были свои небольшие сбережения (из подарков Михаила на женские безделушки). Хотя он любил выбирать все сам, иногда ему было некогда, так у меня появились деньги. Которые я, разумеется, не тратила. Зашитые в подкладку одного из платьев, в которое я спешно переоделась, сейчас они пришлись как нельзя кстати.

Даже если отец не захочет со мной разговаривать, а Семен с Марией не потерпят на пороге своего дома, я не вернусь к Богдану. Я не вернусь к Михаилу. Я больше не хочу видеть никого из них. Никогда!

Меня так трясло, что, когда мы шли с Савельевым по коридорам, перед глазами темнело. Я только сильнее сжимала ладошку Снежаны, чувствуя, как сердце колотится о ребра. То, что оно не разбилось – так это лишь потому, что уже состояло исключительно из острых торчащих в разные стороны осколков.

Меня колотило и когда мы сели в поданный экипаж, и даже когда в густеющих сумерках Талминбургский дворец стал лишь неясной громадой под контуром очертаний, а единственными ориентирами к нему стал свет в окнах. Который, впрочем, вскоре тоже растаял в окружившем нас лабиринте городских улиц.

Я потребовала, чтобы нас вез Савельев, поэтому о том, куда мы уехали, не узнает больше никто. Что касается него… с ним я разберусь.

– Мамочка, а куда мы едем гулять? – спросила Снежана, и я оторвалась от созерцания талминбургских улиц, из пейзажей которых вряд ли могла бы что-то вспомнить даже при всем желании.

В крови бурлила магия. В сердце – отчаяние. В сознании – решимость.

Больше ни один мужчина на свете не станет решать мою судьбу и судьбу моей дочери. Ни один мужчина не посмеет мне говорить, что ему делать. Может быть, я и сошла с ума, но я сотру все следы своего существования из разума всех, кого встречу.

Никто меня не остановит! Никто!

Я буду свободна. И моя дочь тоже!

Глава 15

Алина

– Я должен понимать, зачем и кому я помогаю. – От известного мне мужчины, который в прошлом с теплом отнесся ко мне, сейчас тоже мало что осталось. Точнее, Семен остался прежним… наверное. Изменилось его отношение ко мне.

Пытаясь сохранить себя, я растеряла всех друзей и родных. Тех немногих, с которыми чувствовала настоящую близость, потому что никому не могла рассказать правду.

Сейчас же эта правда была уже никому не нужна, да и, говоря откровенно, по-прежнему опасна.

Сейчас в его глазах был исключительно холод, а уголки губ были опущены, и смотрел он на меня сурово, а вовсе не так, как тогда, в своем доме на побережье, и был в