Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

было это давным-давно. Тогда мне еще было плохо, а сейчас хорошо. Я чувствовала дуновение ветерка на своей коже, проваливалась в объятия мягкой перины и подушек. В этом сне все было таким – уютным, заботливым, нежным.

Мне снилось детство и речка, как я с разбегу влетаю в воду, холодные капли обжигают кожу на контрасте с жаром полудня. Снилась мама, ее нежные объятия, ее улыбка. Снился Богдан. Мы снова были на море, вот только сейчас все было по-другому. Он был только моим, и не было ни Михаила, ни Анны, нам никуда не нужно было возвращаться: мы жили там. Снежана называла его папой, а он подхватывал ее на руки и кружил, высоко-высоко, и она визжала от восторга.

Наши же с ним совместные ночи были не менее жаркими, чем южные дни, и, казалось, не будет этому конца и края. Я снова тонула в его объятиях, а море ласково качало на волнах нас всех. Снежана научилась плавать, ее научил Богдан, и осознавать это было сладко-сладко.

Жить с ним. Быть с ним. Любить его, как никогда раньше. Наслаждаться каждым прожитым днем…

До той поры, пока не пришлось возвращаться. Я еще блуждала на границе снов и реальности, но последняя уже коснулась меня своей неотвратимостью. Поэтому, когда я открыла глаза, моя улыбка погасла, а скатившиеся из уголков глаз слезы утонули в подушке. Зачем мне приснился такой сон? Почему после него так больно…

– Доброе утро.

Я чуть не слетела с кровати, услышав голос поблизости. Голос Богдана. И повторно – когда повернулась и обнаружила, что он лежит рядом со мной. Приподнявшись на локте, в темно-синем халате с лахтанским золотым узором, он выглядел как тот мужчина из моего сна. Смотрел в точности так же – глубоко, внимательно, нежно, поэтому я на миг лишилась дара речи.

Чем он, разумеется, воспользовался, чтобы сообщить:

– Тебя вчера переодела служанка. Решила, что так будет пристойнее.

То есть до этого было непристойнее? Что вообще произошло?! Я помню, что приехала к Семену с Марией, помню, что просила адрес моих родных, а потом… провал. Темнота.

– Ты здесь откуда?! – это единственное, на что меня хватило.

– Из Талминбурга.

Лучше бы он сказал, из Бездны! Так будет точнее!

Я села и потянула на себя одеяло, но тщетно: на нем возлежал Богдан. Пришлось прикрыться руками, потому что тонкое ночное платье мало что скрывало. Несмотря на «пристойность».

– Богдан!

– Алина?

Он издевается, или что сейчас происходит?

– Не хочешь мне ничего объяснить?

– Встречный вопрос. – Он мигом перестал быть мужчиной-из-сна, превратившись в Богдана-из-настоящего. – Снежана моя дочь. Верно?

Я похолодела. Настолько, насколько это возможно, когда тебя бросает в жар.

– Ч-что?

– Можешь не изображать изумление, Мария мне все рассказала. Ты была беременна во время пожара. По срокам, если брать день рождения Снежаны, все сходится. Она не может быть дочерью Михаила. Никак.

Я повторно лишилась дара речи. Чтобы, когда он ко мне вернулся, спросить:

– Ты знаешь день, когда она родилась?

Богдан нахмурился и, оттолкнувшись от кровати, стремительно поднялся. Я всегда поражалась тому, как у него это происходит, одним движением, молниеносно. Поражалась и восхищалась, сейчас же лишь подхватила одеяло и подтянула его к груди.

– Как ты могла, Алина? – почти прорычал он.

И я опомнилась. С таким Богданом мне было гораздо проще общаться, чем с тем, который смотрит на меня с нежностью!

– Как я могла?! – рыкнула я в ответ, даже поразилась, что во мне столько сил и голоса. – Ты женился на Анне! С чего мне было с тобой откровенничать? Ты отказался от меня в тот день, когда сказал, что она станет твоей супругой. Ты знал, что я не смогу быть третьей, не смогу и не буду! Никогда!

– Я имел право знать, что у меня есть дочь! – Его глаза потемнели Бездной.

Вот пусть в эту самую Бездну и проваливает!

– Нет, – холодно сказала я. – От нее ты тоже отказался.

– А Михаил? Ты была его любовницей или нет?!

К щекам прилила краска. Жгучая, как крапива, полная обиды и полынной горечи.

– Это. Не твое. Дело, – отчеканила я.

– Ошибаешься, Алина. Мое. Я знаю еще одну твою тайну. – Я не успела похолодеть повторно, Богдан добавил: – Я знаю, что ты пыталась сделать с Семеном. Я снимал с тебя руны, Алина, я чувствую, какой силы в тебе магия.

Снимал руны?!

Я ахнула, чудом удержавшись от того, чтобы не задрать сорочку и не проверить. Но задирать ее и проверять не было никакого смысла: рун на мне не было. Я их не чувствовала. Тогда как мне стоило немыслимых усилий их нанести, я потом отлеживалась неделю. И что мне делать теперь?

«Я знаю, что ты пыталась сделать с Семеном».

Случившееся вчера вернулось, воскресло в моей памяти, картинки вспыхивали одна за другой. Мне не хватило сил после Савельева, я не справилась. Видимо, потеряла сознание, не закончила, и Семен понял, что я пыталась сделать. Поэтому вызвал… Верховного.

Богдан все знает.

Семен все знает.

Мне конец.

– Снежана! – вскрикнула я, подскакивая. – Где она?!

Я метнулась к двери, как обезумевшая, ударившись о стоявшее у кровати кресло. Палец на ноге обожгло болью до искр перед глазами, но я не остановилась. Богдан перехватил меня у двери и к этой же самой двери и прижал, а я забилась в его объятиях, задыхаясь от страха и отчаяния.

– Пусти! – закричала отчаянно. – Пусти! Пусти! Где она?! Пусти!

От неожиданности он даже замер, а потом его ладонь впечаталась в дверь рядом с моей головой. С такой силой, что раздался треск, дерево чудом выдержало.

– Ты что сейчас возомнила, Алина?! – резко спросил, приблизившись ко мне так, что почти касался губами моих губ. – Снежана отдыхает, с ней няня Грицких. Ты решила, что я могу причинить вред своей дочери?!

Облегчение от сознания того, что с ней все в порядке, сменилось яростью.

– Она моя дочь! – прошипела я, с силой толкая его в грудь.

Богдан не ожидал, поэтому отступил на несколько шагов.

– Ты не имеешь на нее никаких прав!

– Имею, – он рывком сократил расстояние между нами. – Она – моя! И ты тоже, Алина!

Последнее так и вовсе выбило меня из равновесия. Я зарычала, как самый настоящий лев, бросаясь на него, чтобы дать пощечину, а Богдан не стал отступать. Перехватил мои запястья, рывком впечатывая в себя, врываясь в мои губы жестким, яростным поцелуем. Я зашипела, а потом укусила его за губу. Наш поцелуй окрасился вкусом крови, но это только добавило в него