Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

опасна. Да, она скрывает магию, прячет ее от остальных, но еще она не дает ей раскрыться на полную вовне. А это значит, что внутри, в хрупком теле, зреет мощнейший источник, способный изнутри же его и разрушить.

Вторая руна на уровне сердца была особенно опасна, поэтому Богдан оставил ее на потом. Пошел ниже, к животу, к бедрам, стараясь не думать о том, что это могут быть его последние прикосновения к ней. К этой безумно прекрасной, безумно желанной и столь же яростно, отчаянно отвергаемой им женщине, которой он так и не успел сказать все, что хотел.

Руны таяли под его ладонями, и Алина выгибалась всем телом, не приходя в сознание. Все, что он сейчас мог – это надеяться. Надеяться, что еще не слишком поздно.

Доктор со своим восстанавливающим зельем был совершенно бесполезен, Алина даже до утра бы не дожила. Возможно, тот это и понимал, просто не захотел говорить сразу, а, может статься, посчитал нужным включить в счет еще и зелье.

Эти мысли были спасительными, поскольку только они могли отвлечь от тех, других. Про неизбежное.

Осталась последняя руна, и к этому мгновению Алина уже дышала рвано и хрипло. Грудь ее высоко вздымалась, и Богдан на мгновение замер.

– Не уходи, – прошептал хрипло, чувствуя, как внутри все сжимается при одной только мысли об этом. – Не уходи, я без тебя не смогу. Будь с Михаилом, будь с кем захочешь, только живи, Алина.

Показалось, что в ладонь впилось раскаленное клеймо – такой горячей была кожа под руной на ее груди. Богдану приходилось терять многих, самых родных и близких, но сейчас все тело застыло в напряжении, словно заточенное в раскаленный камень.

– Только живи, – повторил он, словно молитву, разрывая последнее звено рунной вязи.

Алина всхлипнула, не открывая глаз, а затем закричала: дико, нечеловечески. Этот крик ударил в него первым, следом – ее выгнувшееся дугой тело. После же в него словно ворвалась вся Бездна и весь Свет мира в едином порыве. Поток ударившей из нее магии был таким мощным, что Богдан едва смог вздохнуть.

Алина еще раз выгнулась и обмякла на постели, он же рывком наклонился к ней. И, когда щеки коснулось легкое, едва уловимое дыхание, содрогнулся всем телом. Сам.

Он слушал ее ровное дыхание, чувствовал, как восстанавливается течение магии в теле – мощной, незнакомой, ни на что не похожей. Только когда понял, что кризис миновал, что теперь с ней все будет хорошо, тяжело оттолкнулся от кровати.

Лицо ее по-прежнему было белым, но уже не таким страшным, как в миг, когда он пришел. Оно больше не напоминало мелованную маску, и Богдан несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

Все, что теперь ей потребуется – крепкий сон, утром будет как новенькая. Он перепроверил течение магии и ее состояние несколько раз, прежде чем раздеть Алину и уложить в постель под одеяло.

Испытание оказалось не из легких, касаться ее… и не иметь возможности коснуться так, как безумно хотел. Безумно давно. С того самого дня, как оставил. Было в этом нечто глубоко извращенное, но даже сейчас, когда она спала, он не мог ее не хотеть. Не мог не вспоминать, как брал ее по утрам сонную, едва успевшую разомкнуть глаза. Как накрывал губами бутоны сосков, чтобы сжать или прикусить и услышать протяжный, чувственный, такой долгожданный стон.

Наваждение.

Иначе просто и не скажешь, она – его наваждение. Можно было уехать хоть на край света, хоть еще дальше, но сбежать от нее все равно не удастся. Ни от нее. Ни от себя. Ни от своих чувств.

Пошатываясь, словно пьяный, Богдан вышел из комнаты и спустился на первый этаж. Слуги уже не суетились, свет был приглушен, но он с закрытыми глазами мог найти кабинет Семена. Хоть и виделись они теперь не так часто, как раньше.

– … но отравление магией?! – донесся до него голос Марии из-за приоткрытой двери.

– Я же тебе говорю: она пыталась на меня воздействовать! И доказательство этому – на моем столе!

Богдан не стал слушать дальше, вошел и обнаружил Семена с листом бумаги в руке.

– Чувствуй себя как дома, – произнес тот. – Хотя что это я. Ты же и так себя чувствуешь как дома.

– Семен! – ахнула сидящая в кресле Мария.

– Он прав. Мне не стоило так врываться, но я ни о чем не сожалею. Что это? – Богдан приблизился, остановился рядом со столом. Кивнул на лист бумаги, который держал Семен.

– Адрес. Который твоя Алина заставила меня написать.

«Она не моя. Давно уже не моя».

Самые горькие мысли на свете, которые Богдан тут же отогнал. Не время им. И не место.

– Что значит – заставила?!

– Да то и значит! – взорвался Семен. – Это адрес ее родных, я не хотел его ей давать! А потом она посмотрела мне в глаза, сказала пару слов, и вот я уже его пишу, как миленький! И собираюсь экипаж ей собирать, но тут она падает в обморок, и в голове словно фейерверки! Я будто под чужой волей был, Богдан! А она потеряла сознание – и морок спал! Ведьма твоя Алина!

– Выбирай слова! – прорычал Богдан, в два шага сокращая расстояние между ними, но тут уже вскочила Мария:

– Господа бестиары! По-моему, всем нам пора успокоиться! Семен, не смей так говорить об Алине. Она нам жизнь спасла, помнишь?! Нам, всем троим!

Напоминание о ребенке друзей заставило Богдана напрячься:

– А девочка? С ней была девочка, дочь Михаила? Или Савельев ее забрал?

– Кто такой Савельев? – буркнул Семен. – Была, конечно, мы ее накормили, сейчас с ней няня Дмитрия, укладывает ее спать. Ребенок уставший был с дороги, а после сытного ужина хорошо спится…

– Чья дочь?

Вопрос Марии застал врасплох. Богдан повернулся к ней.

– Михаила. Снежана дочь Михаила. Ты разве не знала?

– Нет, Богдан, – молодая женщина сложила руки на груди. – Она не может быть его дочерью, потому что Алина была беременна уже тогда, когда вы приехали к нам.

Глава 17

Алина

Я давно не спала так хорошо. Так спокойно. Уютно. Словно провалилась в какое-то другое время, другой мир, другую жизнь, где все у меня хорошо, и во сне только такое и было чувство: все хорошо. Еще было очень тепло и настолько легко, что я улыбалась. Даже во сне чувствовала, что я улыбаюсь.

Оно и неудивительно. Мне казалось, что я слышала голос Богдана сквозь сон, но