Нас не должно быть - Алина Цебро

Сосредоточиться на том, что я сделал после, когда выловил этого пиздюка, не удаётся. Потому что в голове остаётся только рёв мотора, её взгляд в зеркале и ощущение, что, если бы я опоздал на долю секунды… которой могло не хватить…

Резкий стук в дверь отвлекает меня, и я чувствую облегчение, потому что это спасение. Поэтому я привстаю с кровати, хотя не успеваю сказать «войдите», как дверь открывается без моего разрешения.

— Мне кажется, ты хочешь поговорить, — говорит папа, не входя, только хмыкая, и, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит, зная, что я последую.

Я встаю и иду за ним, потому что он прав, и потому что молчать больше нельзя.

Кабинет остаётся таким же, каким был всегда: строгий, тёмный, но яркими акцентами. Всё это смягчают мамины статуэтки, выигранные за лучшие тексты песен. Некоторые песни, которые мама исполняла сама, до сих пор рвут чарты. И я даже думаю связаться с её менеджером, как Эш, чтобы попросить права на кавер. Ведь я собираюсь сказать ей, что идти не только по стопам отца, но и матери было лучшим решением в моей жизни.

На стенах висят фотографии, сначала они вдвоём — молодые, беззаботные, потом появляюсь я, затем Хизер. И по ним можно отследить, где они были, когда родился я, когда появилась сестра. Вдруг я понимаю, что нет ни одной фотографии, где я младенец. А ещё понимаю, что они не скрывали это, просто я никогда не спрашивал и не замечал.

— Садись. Будешь что-нибудь? — Спрашивает папа, наливая себе виски и приподнимая бровь в ожидании ответа.

— Нет, спасибо. Я пью только пиво, — отвечаю я, и он хмыкает, отодвигая стакан, будто понимает, что разговор требует ясности, а не опоры в алкоголе.

— Не знаю, смеяться мне или плакать, — говорит он, садясь в кресло и откидываясь на спинку. Смотрит на меня так, будто уже знает, что сейчас рухнет стена, которую мы годами обходили молчанием.

— Женщина, которая меня родила, хочет участвовать в моей жизни, — говорю я сразу, без вступлений, потому что ни я, ни Хейг Голден не любим тянуть.

Он молчит, потом медленно произносит:

— Но Ари и так участвует в твоей жизни.

— Я не о маме говорю, отец, — отвечаю, и он кивает, потому что, конечно, давно всё понял, но принять это оказалось труднее, чем я думал.

— Давай так, — начинает он, и голос у него уставший, но твёрдый. — Во-первых, Ариана не должна узнать, что тебе это известно, потому что она боролась за тебя каждый день, каждую минуту. Во-вторых, когда эта женщина с тобой связалась? У неё нет никакого права подходить к тебе, ни морального, ни юридического. Я могу добиться, чтобы её посадили за это.

— Я не собираюсь говорить об этом маме, — отвечаю я чётко. — Моя мама — Ариана Голден, и даже если я теперь знаю, что не вашей крови, сомневаюсь, что хоть что-то изменится.

Он кивает, постукивая пальцами по столу, и его взгляд уходит в сторону, на ту самую фотографию, где мы все — пять лет назад, счастливые, обнимающиеся.

— Знаешь, — говорит он тихо, — когда Ари узнала, что с тобой сделали, она, наш добрый одуванчик, врезала этой женщине прямо в лицо, а потом с рёвом бросилась на того мужчину, который посмел причинить тебе боль. Я, представляешь, держал её, да, я держал твою маму. Потому что она орала, кричала, и мне кажется, она бы убила всех за тебя.

Я улыбаюсь, но внутри всё рвёт, потому что я не их родной ребёнок. Но это не мешает мне быть их сыном, и это сильнее крови, сильнее всех нас. Они моя семья. И точка. Я их ребенок. И точка.

— Ты был весь переломан, боялся каждого звука, каждого движения, каждой поднятой руки, — продолжает он, и в голосе у него не жалость, а боль, которую он нёс все эти годы. — Ари выхаживала тебя каждый день в детском доме, пока мы не смогли тебя забрать. И поверь, последнее, чего бы мы хотели, это подпускать к тебе ту женщину, которая позволила причинить вред собственному ребёнку.

Он не договаривает, но я и так всё знаю.

Тело пропускает через себя мурашки, будто по коже бегут иглы. Потом в груди наступает это проклятое «захватывание духа». Физическая блокада, когда лёгкие отказываются втягивать воздух. В конце я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, просто чтобы удержаться на месте и не поддаться новой волне ощущений, которых мне сейчас категорически не надо.

— Она пришла ко мне в Швейцарии, — говорю, и голос выходит ровным, хотя внутри всё кипит. — Я тогда охренел. Ни с того ни с сего заявилась, назвала себя моей матерью, будто этого достаточно, чтобы стереть больше двадцати лет жизни, в которых я знать не знал про неё. Потом шлялась за мной по пятам, как тень с манией величия. Не переставая бесить своими вопросами, своими «я так скучала», своими слезами, которые, блядь, не стоят даже маленького волоска моей матери, пап. И в конце концов, какими-то левыми, грязными способами, она вытащила у меня волос. Сделала ДНК-тест, а потом подложила его мне в карман куртки. Тогда… ей удалось добиться моего внимания.

— Перепроверил? — Вижу небольшую улыбку на лице папы.

— Естественно.

Прикрываю глаза, проваливаюсь в воспоминания.

— Эй, ты выложил то видео с вечеринки? — Макс орёт на максималках, пытаясь перекричать музыку, которую я колабарирую. Она херачит по всему помещению так, что у меня сводит челюсть, а в ушах начинает звенеть, будто кто-то налажал в миксе.

— Кто из вас, блядь, налажал? — рычу я, резко выключаю кавер и разворачиваюсь на стуле к парням.

Все мгновенно замолкают, переводя взгляд на меня, как будто ждали этого взрыва. Я свожу брови, раздуваю ноздри, чувствуя, как злость поднимается от желудка к горлу. Потому что мы ебёмся с этой новой песней уже неделю, и никаких ебанных подвижек нет, только одно и то же говно в наушниках.

— Вы специально, что ли?

— Нет, мы… не понимаем, правда, что не так, — Джекс подходит ко мне, но глаза его скользят за мою спину, будто надеется, что микшерный пульт сам признается в провинности. — Что не так?

— Слушай, — говорю я, хватаю свои наушники и натягиваю их ему на голову, потом снова врубаю трек и отхожу на два шага.

Джекс хмурится, явно озадаченный. Но через десять секунд его глаза расширяются, потом прикрываются, и он медленно снимает наушники, поворачивается ко мне.

— Никто не косячил, —