Другая сторона Элис - Кристен Леро

с опущенными руками, в расстёгнутом пальто. Говорил тихо. Не так, как говорят, когда не хотят, чтобы услышали, а как говорят, когда знают, что слушают очень внимательно.

— Ты думал, что я не узнаю, — донеслось до меня. — Или думал, что мне будет не до тебя.

Финнеган что-то ответил — быстро, слова торопились.

— Ты нанял людей, которые не умеют стрелять. — Корелли чуть наклонил голову. — Это обидно. Я ожидал большего.

— Корелли, послушай, это была ошибка, я–

— Я знаю, что ошибка. — Ровно, без злости. — Ошибка была нанять идиотов. Если бы нанял нормальных — разговор был бы другим.

Финнеган замолчал.

— Там была женщина, — сказал Корелли. Тон не изменился ни на полтона. — Моя.

Вот тут Финнеган побледнел по-настоящему.

Корелли смотрел на него спокойно, без особого интереса, как смотрят на задачу, которую уже решили и теперь просто выполняют. Именно это было страшнее всего. Не злость, её не было совсем. Просто человек, который сделал выбор и теперь делает то, что из него следует.

В этот момент он посмотрел на меня.

Прямо — через весь склад, через тусклый жёлтый свет. Увидел. Я не двинулась.

Он отвернулся обратно к Финнегану. Как будто ничего не было. Как будто я была частью пространства, которую он уже посчитал и включил в расчёт — и продолжил.

— Семья, — сказал он двоим у стены. — Рико знает адрес.

Что-то во мне остановилось.

Двое двинулись. Это было быстро и без лишнего — работа, не театр. Финнеган упал. Один присел рядом, встал обратно.

Тихо.

Мэри Финнеган. «Гленкоу Хоспитал», две тысячи четыреста ежеквартально.

Я написала это своим почерком и положила ему на стол, и думала только о том, что нашла уязвимость. Данные. Просто данные. Имя клиники. Номер счёта. Дата следующего платежа.

Данные и последствия — одна вещь. Это не было открытием. Я просто впервые видела их в одном месте, в одном жёлтом свете, одновременно.

— Ты сказала, что будешь в машине.

Я не слышала как он подошёл. Стоял рядом — сбоку, чуть впереди.

— Передумала.

— Вижу.

Он смотрел на моё лицо. Читал. Я не пыталась скрыть.

— Семья, зачем — сказала я.

— Финнеган выбрал зал с людьми. — Голос спокойный, без объяснений, которых он никому не давал. — Там была ты. Там была Вера. Последствия его.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь.

— Потому что это мой листок бумаги. Я хочу понимать, что он означает.

Что-то прошло по его лицу — быстро, почти незаметно.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Я стояла и смотрела ему в спину — на то, как он идёт через склад, мимо своих людей, мимо Финнегана на полу, ровно, без спешки, как человек, у которого нет ни секунды сомнения. Его логика была железной. Внутри неё — порядок. Жёсткий, последовательный, со своей этикой, которую посторонние не обязаны разделять.

Я не была посторонней. Вот что было хуже всего.

Я пошла следом.

В машине села рядом.

Рико вёз молча. За стеклом первый снег этого декабря — тихий, без ветра, хлопья таяли на стекле не успевая лечь.

— Ты злишься, — сказал он.

— Нет.

— Нет?

— Думаю.

Он молчал. Я смотрела на снег.

— Листок бумаги и то, что было в складе — одна вещь. Я это знала. Просто не видела так.

— Теперь видишь.

— Теперь вижу.

— И?

— И ничего.

Он повернул голову.

— Потому что боишься.

— Потому что понимаю.

Долгая пауза. Фонари проплывали один за другим.

— Это хуже, — сказал он.

Тихо. Не мне.

Я посмотрела на него — на профиль в тёмном стекле, на шрам над бровью, который поймал свет на секунду и ушёл.

Он не объяснил. Я не спросила. Не нужно было.

— Знаю, — сказала я.

Машина въехала под арку. Рико заглушил мотор. Корелли вышел — не торопясь, руки в карманах, снег на плечах — и пошёл к двери не оборачиваясь.

Я не выходила.

— Он знал, что я выйду из машины?

— С самого начала, — сказал Рико.

Дверь закрылась.

Снег падал во дворе — ровный, первый, на брусчатку и козырьки и то место, где он только что стоял. Я смотрела на этот след и не сразу поняла, что смотрю именно на него.

Я сидела и смотрела на этот двор и думала, что сегодня я написала чей-то приговор своим почерком и смотрела как он исполняется, и не ушла. И что-то во мне не ужаснулось.

Вот что было хуже.

Вышла из машины и пошла внутрь.

Глава 15 Миндальное печенье

Утром он был в кабинете, когда я спустилась.

Дверь приоткрыта — я слышала голоса двух или трёх человек, короткие фразы без пауз.

За окном Чикаго стоял белый и неподвижный. Снег лёг ночью и не собирался никуда уходить. На карнизах, козырьках, на крышах машин вдоль улицы — везде одинаковый, ровный, как чистый лист бумаги поверх всего, что было написано раньше.

Я прошла мимо кабинета не останавливаясь.

Патрик стоял у западного входа. Молодой, широкоплечий, с таким лицом, будто привык ждать и не считает это потерей времени. Кивнул когда увидел меня. Не спросил куда.

— Мне нужна машина. На день.

Он посмотрел на меня секунду и пошёл за ключами.

Я не просила разрешения у Корелли. Сказала ему вчера вечером, коротко, между делом: мне нужен день, личное. Он не переспросил. Только посмотрел тем взглядом, которым смотрит, когда уже принял решение. Просто ещё не озвучил, ждёт подходящего момента.

Ювелирный на Стейт-стрит был из тех магазинов, где говорят вполголоса и ходят медленно — как будто сама скорость могла нарушить что-то хрупкое в воздухе. Витрины подсвечены изнутри, бархат под стеклом бордовый и тёмно-синий.

Продавец в тёмном пиджаке скользнул ко мне с профессиональной улыбкой и на полшага замер. Я видела, как он меня считывает. Пальто хорошее, шляпа хорошая, перчатки не дешёвые, но что-то в осанке не совсем то, что бывает у женщин, которые сюда приходят сами по себе.

Обычно их приводят.

Я подошла к витрине с брошами.

Мама никогда не носила много украшений. Обручальное кольцо, которое не сняла после смерти отца, тонкая золотая цепочка — и всё. Но броши она любила.

У неё была одна, старая, с голубой эмалью в форме маленькой птицы — я помнила её на зимнем пальто сколько себя помнила.

Я рассматривала витрину дольше чем нужно.

Потом показала на небольшую ветку — серебро, крошечные белые камни вдоль каждого изгиба, аккуратная, спокойная, без лишнего блеска. Такую, чтобы мама действительно надела, а не убрала в шкатулку из вежливости.

Продавец