Другая сторона Элис - Кристен Леро

Я скучала не по себе прежней.

Только по маме. По тому как она накрывает мою руку своей ладонью. По запаху лаванды и яблочного варенья. По тому что там, в этой кухне, я ещё была просто Элис, без коробки миндального печенья в сумке, для человека, которому, если говорить честно, не следовало покупать вообще ничего.

Я завела мотор и выехала на дорогу.

Корелли был в кабинете.

Я слышала это ещё в лифте — голос одного человека. Телефон. Спокойный, деловой, не срочный. Я поднялась к себе, сняла пальто, шляпу.

Взяла коробку. Спустилась.

Постучала.

Голос за дверью сделал паузу — одну секунду — потом продолжил. Я вошла, не дожидаясь приглашения.

Корелли стоял у окна с телефонной трубкой. Обернулся когда я вошла. Кивнул едва заметно и продолжил разговор. Я прошла к его столу и поставила коробку на угол.

Он закончил. Повесил трубку. Помолчал у окна — потом развернулся и подошёл.

Остановился. Смотрел на коробку. Потом на меня.

— Что это.

— Миндальное печенье. С Мичиган-авеню.

Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать. Когда что-то происходит за его обычным слоем, что-то небольшое, и он его замечает, и пока не знает куда положить.

— Ты купила мне печенье.

— Надеялась, что понравится.

Просто. Без обёртки, без иронии. Потом отошла к камину и села в кресло.

Он остался у стола. Смотрел на коробку ещё секунду.

— Мы будем праздновать Рождество? — спросила я. — Или мне самой искать ёлку?

— Не знаю. — Пауза. — Я не праздновал.

— Никогда?

Он не ответил.

Это и был ответ.

Я думала секунду о том, что за этим стоит. Не праздновал.

Это не просто привычка или занятость. Это что-то, что было и стало невозможным в какой-то конкретный момент.

Я не спросила про этот момент.

— Ну, — сказала я. — Теперь будешь.

Он смотрел на меня. Долго.

— Я не люблю печенье, — произнёс он наконец — и засунул печенье на половину в рот.

Я встала.

Печенье при этом всё ещё было у него во рту.

Сделала два шага к столу, перегнулась через него — почувствовала, как он замер, ровно на долю секунды — и откусила половину прямо у него изо рта. Вторую половину захватила двумя пальцами изо рта и положила в свой.

Выпрямилась. Жевала невозмутимо.

— Не нравится — не ешь.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Совершенно неподвижно. Потом что-то в углах его глаз дрогнуло — едва заметно.

Почти смех.

Я пошла к выходу.

— У меня негде ставить большую ёлку, — произнёс он наконец.

Я остановилась.

Он никогда не приглашал меня в свою квартиру. Я жила этажом выше его кабинета уже несколько недель — и дверь в его квартиру оставалась закрытой так же надёжно, как всё остальное, что он не открывал.

— Небольшую найду, — сказала я.

Он кивнул. Отвёл взгляд к окну.

Я подошла, взяла коробку со стола и поставила ближе к нему — не далеко, чтобы тянуться.

— Съешь всё-таки. Ради приличия.

Он посмотрел на коробку. Потом на меня. Достал одно печенье. Держал в руке секунду. Откусил.

Жевал. Смотрел в сторону — в стену, в окно, куда-то, где не было меня.

— Вкусно?

— Нет.

Я молча развернулась и пошла к двери.

— Небольшую, — повторил он мне в спину. — Там низкие потолки.

Я взялась за ручку двери.

Низкие потолки. Значит теперь знаю. Значит войду и увижу.

— Хорошо, — сказала я.

И вышла.

В лифте стояла и смотрела на закрывающиеся двери. Там низкие потолки.

Миндальное печенье лежало у меня на языке — сладкое, с горчинкой миндаля, с тонким привкусом тёмного шоколада.

Глава 16 След в костях

Отчёт я закончила без двадцати двенадцать.

Последняя цифра. Последние страницы. Чистые, точные, каждая строка на месте. Я закрыла папку и почувствовала то короткое, острое удовлетворение, которое бывает только когда работа сделана правильно.

Винсент сидел в кресле у входа уже минут сорок.

Не читал. Не говорил. Просто смотрел — мимо меня, в какую-то точку за моим левым плечом.

Я уже привыкла к тому как он занимает пространство.

— Сегодня Рико привезёт ёлку, — сказала я, убирая папку. — И игрушки. Я подумала что вечером можно нарядить.

Он посмотрел на меня.

— Рико заедет и всё сделает сам. — Пауза. — Мне нужно съездить к дяде.

Я остановилась.

— К Моретти.

— Да.

Одно слово.

— Я поеду с тобой.

Что-то в его лице изменилось. Едва заметно линия рта стала плотнее.

— Не нужно.

— Это не обсуждается. — Это твоя семья. Мне нужно понимать откуда ты.

— Алисия. — Тихо. Как предупреждение без угрозы. — Ты там не к месту.

— Я везде не к месту. Это никогда не было причиной.

Он долго молчал. Смотрел с выражением, что-то между раздражением и чем-то более тёмным, что он не называл вслух. Потом встал.

— Через час. Оденься закрыто.

Я кивнула.

Он уже был у двери.

Особняк Моретти стоял на Голд Косте. Тёмный камень. Высокие окна с тяжёлыми шторами. Ворота с коваными завитками.

Мы приехали в четыре. Зимнее небо уже темнело по краям — то короткое чикагское зимнее небо, когда ещё не ночь, но уже не день, серое, тяжёлое, без обещаний.

Винсент молчал всю дорогу. Не инструктировал. Не предупреждал.

Один раз, когда мы въезжали в ворота, я заметила, как его рука на колене слегка напряглась.

Нас провели в библиотеку.

Длинный коридор. Тёмные панели. Портреты на стенах. Я шла за Винсентом и думала о годовых отчётах, о Рико который сейчас везёт ёлку, о том сколько игрушек влезет на дерево определённой высоты, если расставлять равномерно.

Дверь библиотеки открылась.

Библиотека была большой, но скорее не для книг, а для демонстрации. Полки до потолка, корешки одинаковые, декоративные. Настоящие книги стояли в одном углу — старые, потрёпанные, несколько с закладками.

На каминной полке — фотография. Я успела увидеть пока шла за Винсентом: молодой мужчина в порту, в рабочей одежде, стоит у причала. Генуя или Неаполь. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо открытое, почти мягкое.

Я запомнила это лицо.

Потому что через секунду увидела второе — то же самое, пятьдесят лет спустя — и поняла, что между ними нет ничего общего кроме формы скул.

Моретти стоял у окна спиной к нам. Говорил кому-то по телефону, отрывисто, на итальянском. Не торопился заканчивать.

Я смотрела на его спину. На то как он держит трубку привычно. На то как стоит у