Здесь живёт любовь, или Кто в доме хозяин? - Яна Лари

Лязгает затвор. В лицо бьют ветки...

Он дёргает меня с тропинки куда-то в темноту.

Ноги путаются в траве, воздух рвёт лёгкие, стук сердца эхом достаёт до пяток.

И вдруг — смешок.

Русанов, вместо того чтобы бояться, угорает.

— ЧТО?! — задыхаясь, спрашиваю ошарашенно.

— Вспомнилось, — и не думает прекращать веселиться безумец. — Циря недавно горевал, что все патроны спустил на воробьёв, остались холостые.

Холостыми же тоже больно, наверно?

Но в целом отчего-то действительно становится весело, так неуместно в нашем положении, так неправильно. Это же страх, адреналин, безумие!

— Тихо. — Русанов тянет меня за руку, резко останавливая.

Я на него налетаю, впечатываюсь в крепкое тело, горячее, пахнущее остро травой и чем-то ещё, что мне неожиданно до чёртиков нравится.

Мы прислушиваемся.

Вдалеке хлопает дверь — видимо, Циря решил, что отстоял от налётчиков свои угодья.

— Испугалась? — шепчет Антон, продолжая подпирать спиной дерево.

Я не отвечаю. Просто смотрю, как в тусклом зареве рассвета двигаются его губы. Трезветь не хочется до одури.

Тянусь вперёд по большей мере неосознанно.

Движение занимает всего долю секунды, но ему достаточно, чтобы понять. А затем перехватить мой затылок, слегка наклониться, обжечь губы раскалённым дыханием, застыть, словно нам одинаково не верится, что это наяву... Сморгнуть сомнения... Сорваться!

Мои пальцы находят широкие плечи, цепляются за ткань и не отталкивают.

Я не позволю ему украсть мой первый поцелуй, сама отдам... отдамся без остатка.

Над нами утренний ветер колышет листву, но мир сужается до рук, скользящих жадно по моей спине, и рваного, поделенного на двоих дыхания.

— Иди-ка спать, богом прошу… — хрипло нашёптывает он.

А я не знаю, что сказать. И надо ли?

Безудержные девиантные утехи

Любовь

Судя по расположению солнца, сейчас должен быть полдень. Не выходной и не отпуск. Так какого чёрта я не на работе?!

Сжимаю виски, пытаясь собрать мысли в кучу. Вроде бы никакого увольнения не было. Больничный я не брала. Вчера был вполне обычный день… до определённого момента.

В больной голове всплывают обрывки воспоминаний: Циря с ружьём, Антон тянет меня за руку, мы бежим куда-то, потом деревья, шёпот, близость его губ…

Я судорожно хватаюсь за телефон, но экран показывает ноль процентов заряда. Отлично. То есть, никаких подсказок, записей, звонков, ничего, что могло бы пролить свет на ситуацию. Помимо того, что я бессовестно проспала. Впервые за всю свою сознательную жизнь.

Превозмогая тошноту, переворачиваюсь набок. На соседней подушке вмятина.

Святые угодники, ВМЯТИНА!

Я что, спала не одна?

Ныряю под одеяло и даже без очков понимаю, что штанов на мне... лучше бы не было! Тогда бы оставался шанс, что я сама их сняла. Потому что привязать ими свою же ногу к кровати я точно не могла!

Зачем мне это надо было? Об обстоятельствах способных меня побудить на подобное, память молчит.

Да кого я обманываю? Всё ясно как божий день.

Я всё-таки не бестолочь, книжки читаю. Это БДСМ! И мы с Русановым вчера им плотно занимались.

Другие признаки тоже присутствуют: всё тело ноет и болит, как будто меня познакомили с дыбой. Особенно в промежности . С трудом могу ноги свести! И нет, это не от бега, там совершенно другие мышцы болят.

Пытаюсь вспомнить хоть что-то, но вывод не радует: если я вчера в самом деле сделала то, что думаю, то теперь у меня две задачи.

Первая — бежать на работу, желательно ещё часа четыре назад.

Вторая — срочно найти Антона.

И хоть разорвись.

— Что я наделала? — сокрушаюсь голосом пропитого боцмана. Услышав себя, хватаюсь за голову и прихожу в ещё больший ужас, идентифицировав синяки на бёдрах как след от безудержных, девиантных утех.

Вопросов с каждой секундой всё больше. Работа подождёт.

Морской узел на щиколотке никак не хочет поддаваться неуклюжим пальцам. На то, чтобы освободиться, кажется, уходит вечность. Что ещё раз подтверждает — не моих это рук дело. И мало утешает то, что на мне трусы, они так перекручены... Чёрт, мне нужен Антон.

Мне везёт, Русанов находится быстро. Он стоит на заднем дворе с печатью экзистенциальной тоски на лице и в одноразовых перчатках. Вытряхивает содержимое корыта в тачку.

Зависнув на этой картине, спрашиваю совершенно не то что собиралась:

— Что ты делаешь?

Русанов слегка вскидывает бровь, словно я его чем-то удивила и в то же время позабавила.

— О, ты жива, — а голос сразу довольный такой, подозрительный.

Я отвожу взгляд откашливаясь.

— Вроде того. Послушай, у меня деликатный вопрос. Я сама?..

Сформулировать фразу внятно язык не поворачивается.

— Ты хочешь знать, сама ли ты решила, что Чуня должен питаться древесиной?

— В смысле? — Моргаю, сбитая с толку. — Я ему вчера отруби насыпала.

— Это были опилки.

Присматриваюсь внимательнее.

Ох, ёлки. Макар недавно принёс мне целый мешок для компоста. И оставил рядом с отрубями...

Хороша же я была, представить страшно.

Поросячьих эмоций не помню, но если они были такие же, как на лице Русанова сейчас, то это «что за х…» с о-о-очень длинным многоточием.

— Как себя чувствуешь?

А то он, сволочь, не знает.

— Чувствую. Особенно ярко между ногами, — наконец-то мне удаётся заговорить об интересующей теме.

Русанов делает лицо «а я-то тут при чём?» и снова трясёт корыто.

— Неудивительно. Ты вчера в спальне вытворяла такое, тайские проститутки нервно курят в сторонке!

— Да ну... Нет, я не могла. А как... Откуда? Ты всё врёшь! — нахожу наиболее щадящее объяснение. — Я ничего подобного не помню!

Русанов снимает одну перчатку и достаёт телефон из кармана.

— А так?

Одна часть меня не хочет этого видеть, но вторая уже жадно таращится в экран.

— Ты в хлам, детка. Но хороша.

Боже, это мой смех? Хриплый, как у распутной девки, курящей махорку.

Русанова на видео не видно, слышен только голос. Зато можно узнать мою спальню и мои ноги, пока ещё в штанах, бесстыдно закинутые поперёк его бёдер.

— Да? Да, я в хорошей форме. И растяжка как у акробатки в цирке дю Солей.

На миг в кадре мелькает его скептичная физиономия.

— Правда, что ли?

— Серьёзно. Мой будущий муж — чёртов везунчик! Не обманывайся тем, что у меня кость в попе широкая. Я очень гибкая, гни как хочешь.

— Поверю на слово.

— Нет, я могу доказать!

Скрипит кровать, и я появляюсь в кадре. Лицо горит, в волосах какие-то ветки, а глаза такие дурные, словно я собираюсь его проглотить. Не женщина — анаконда, блин!

— Смотри, Антон... Готов? Мужчины