Развод. Ты сделал свой выбор - Наталья Ван

— Разве ты не заслужил этого? Думаешь, что такими детскими угрозами и пустыми счетами ты сможешь нас сломать? — я делаю шаг вперёд, и моя тень накрывает его.

Я вижу, как он непроизвольно отступает на полшага. Это маленькое движение придает мне сил.

— Сломать? Нет, милая. Я хочу, чтобы ты наконец поняла своей бестолковой головой, что без меня ты — никто. Пустое место. Чёртова мушка, которая не имеет права даже рот открывать в моем присутствии. Ты забыла, кто ты есть на самом деле, без меня, — он издает хриплый, свистящий звук, похожий на смех астматика.

— Правда? Знаешь, милый, это мы ещё посмотрим, кто тут пустое место. Как торт, кстати? Понравился? Стоило ради него терять миллионный контракт? — говорю я, наслаждаясь тем, как его лицо искажается от злости и физического дискомфорта.

— Заткнись, — шипит он сквозь сжатые зубы.

— Кстати, могу посоветовать хорошего аллерголога. Очень толковый специалист. Твоя шалапендра к нему водит вашего ребёнка. Хотя…, — я делаю паузу, смакуя момент, — спроси у неё сам. Если, конечно, она захочет с тобой говорить после того, как ты приехал сюда с таким лицом.

— Кристина! — он рычит, и, кажется, вот-вот кинется на меня, но я не моргаю, не отвожу взгляд. Я больше не боюсь этого театрального гнева. Он пустой, как и всё в нём.

— Я приехал забрать свои вещи и увидеть дочь, — он выдыхает, пытаясь взять себя в руки. — Так что хватит этого цирка. Пропусти меня.

— Ах, прости! — делаю сладкое, ядовитое лицо, широким жестом указывая на подъезд. — Проходи, дорогой. Как же я могла забыть о твоих драгоценных вещах.

Тяжёлой, раздраженной походкой он проходит в квартиру, прямо к нашей спальне, к нашему шкафу. Распахивает дверцу и замирает. Пустота. Полки, которые всегда были забиты его дорогими костюмами, рубашками, аксессуарами, теперь пусты и пылятся. Он медленно оборачивается ко мне, и на его лице сначала чистое недоумение, а затем нарастающая, багровая ярость. Прыщики на его щеках кажутся еще краснее.

— Где. Мои. Вещи? — он произносит это медленно, скаля зубы, как зверь.

— Там, — безразличным тоном указываю пальцем в сторону ванной.

— Ты их постирала?

— Можно сказать и так.

Он проходит по коридору и распахивает дверь в ванную. Раздаётся его сдавленный, яростный крик. Вещи, некогда дорогие, идеально отутюженные, символ его статуса и моего рабского труда, лежат в ванне, залитые едкой хлоркой. Они изменили цвет до неузнаваемости, расползлись, деформировались. Ярко-синяя кашемировая рубашка стала грязно-серой, на черном шерстяном костюме расползаются жёлто-рыжие разводы, будто он проржавел. Пахнет не просто химией — пахнет тлением, распадом, концом чего-то большого и гнилого.

— Забирай, — говорю я спокойно, останавливаясь в дверях и опираясь о косяк. — Мне не жалко. Всё равно пришлось бы их выбросить. Знаешь ли, вещи мужа, который живет на две семьи, пахнут не очень. Пришлось продезинфицировать.

Он разворачивается ко мне. Его лицо искажено такой ненавистью, что, кажется, вот-вот лопнет кожа. Его рука сжимается в кулак, мышцы на плече напрягаются для удара. Я вижу это, но не отступаю, не закрываюсь. Я просто смотрю ему в глаза. Прямо, открыто, без страха.

И в этот момент слышны быстрые, легкие шаги. В дверном проеме появляется Кира. Она замирает, смотрит на отца своими огромными, испуганными глазами. Его рука медленно, нехотя опускается. Он пытается перевести дыхание, выровнять лицо в подобие улыбки.

— Кирусь…, — хрипит он.

— Папа? — её голосок тихий, полный неуверенности и вопросов.

— Привет.

— Уходи! — она топает ножкой, и Максим тут же меняется в лице.

— Кирусь, ты чего?

— Уходи, папа! — она быстро разворачивается и куда-то убегает.

— Пока поживём отдельно, — говорит он, глядя на меня с ненавистью. — Но не обольщайся. Это ненадолго.

— Почему не разведешься? Подай на развод. Ты же теперь у нас владелец всех денежных средств, — вставляю я, не меняя тона. — Зачем тянуть? Ты полностью свободен. Беги к своей… любимой. Она же так мечтает иметь от тебя еще детей.

— Не твоё дело, — бросает он сквозь зубы.

— Ты же знаешь, что я не буду тебя ждать? — не отступаю я, наслаждаясь тем, как он теряет контроль. — Раз тебе можно было похабничать налево, то и я могу. Найду себе кого-нибудь. Молодого, красивого, без аллергии на собственную подлость.

— Только посмей, — его голос становится тихим, опасным, змеиным. — Я всё ещё зол за тот торт, Кристина. И за сорванную сделку. Ты даже не представляешь, во что ты ввязалась.

— О, представляю, — улыбаюсь я. — Но это только начало, милый. Добро пожаловать в ад, который ты сам себе и создал.

Кира осторожно выглядывает из-за угла. Он наклоняется к ней, пытается сделать своё лицо мягким, но получается лишь жутковатая гримаса.

— Кирусь, а это тебе, — он достаёт из кармана пиджака маленькую изящную коробочку. — Новая кукла. Из той самой серии, что ты коллекционируешь.

Кира смотрит на коробку, потом на его распухшее, незнакомое лицо. Медленно, очень медленно качает головой.

— Не надо.

— Возьми, — он настаивает, пытается сунуть “подарок” ей в руки. — Это же та, которую ты хотела.

— Не хочу! — она вдруг отталкивает коробку так резко, что та падает на кафельный пол с глухим стуком. — Ты плохой! Ты маму обидел! И у тебя лицо страшное!

Её губки дрожат, глаза наполняются слезами. Она разворачивается и пулей убегает обратно. Мы слышим, как захлопывается дверь её комнаты.

Максим застывает с протянутой рукой. На его лице — смесь ярости, растерянности и чего-то ещё, похожего на боль. Настоящую, человеческую боль. Он медленно выпрямляется, смотрит на меня. Его взгляд тяжёлый, полный ненависти и осознания того, что что-то безвозвратно сломалось. Не только между нами. Но и между ним и его дочерью.

Он молча поднимает с пола коробку с куклой, сжимает её в руке, так что хрустит картон, и, не сказав больше ни слова, проходит мимо меня, и хлопает входной дверью.

Я остаюсь стоять в коридоре, слушая, как затихает звук его двигателя за окном. В груди — странная пустота и одновременно лёгкость. Я не боюсь его. Я сильнее. И он наконец-то это понял.

Глава 28

Кристина