Развод. Ты сделал свой выбор - Наталья Ван

class="p">Утром первым делом иду к своему адвокату. Оттягивать больше некуда, пора окончательно поставить точку в браке со своим “мужем”. Захожу к ней в кабинет и здесь, как и в прошлый раз, довольно прохладно, пахнет дорогим кофе и старой, добротной бумагой.

Я сажусь напротив Елены Викторовны, и мои ладони абсолютно сухие. Они не дрожат. Ни одна мышца не выдаёт волнения. Внутри — легкая, почти воздушная уверенность. Я делаю то, что должна была сделать давно.

— Вот здесь, — её ухоженный палец с безупречным маникюром указывает на строку. — И здесь. И ещё раз здесь, внизу.

Я беру ручку. Она тяжёлая, прохладная. Я читаю, а затем подписываю все документы, которые она мне протягивает. Чёрные чернила ложатся на бумагу ровно и чётко.

“Исковое заявление о расторжении брака”.

“О взыскании алиментов”.

“Об определении места жительства несовершеннолетних детей”.

Каждое слово — не удар, а аккорд. Красивый, мощный, завершающий что-то старое.

— Всё? — спрашиваю я, откладывая ручку.

— Пока всё, — она собирает бумаги в идеальную стопку. — Подадим сегодня же. Дальше будем действовать строго по плану. Главное не нервничайте и не идите на прямой контакт.

— Я и не собираюсь, — мои губы сами растягиваются в легкой улыбке. — Спасибо вам, Елена Викторовна.

— Это моя работа, — она отвечает деловито, но в её глазах я читаю одобрение. — И, поверьте, у вас очень хорошие шансы. Вы — адекватная, работающая мать. Суд это увидит.

Я выхожу из здания и вдыхаю полной грудью. Воздух кажется сладким. С меня сбросили тот невидимый, давящий груз, который я таскала на себе все эти годы. Я свободный человек. Я иду воевать за свою жизнь, и я вооружена.

Сегодня мне нужно идти в школу. Это звучит так приятно, знакомо и с той самой теплотой, которая стала давно забытой.

Мой класс. Мои новые, пока еще незнакомые дети. Они смотрят на меня с легким скепсисом, и привычной для подростков отстраненностью. Но я не стараюсь им понравиться. Я просто начинаю говорить. И постепенно скепсис тает. Руки начинают тянуться.

Я чувствую, как оживаю. Каждая клеточка моего тела помнит это чувство. Помнит, как это стоять перед классом и видеть, как в глазах учеников зажигается искра понимания и интереса. Директриса, стоявшая несколько минут у двери, незаметно уходит, кивнув мне с одобрением. После урока она заходит в класс.

— Кристина Олеговна, у вас выдался прекрасный урок. Очень живой, очень глубокий. Мы действительно очень рады, что вы с нами.

— Спасибо, — я чувствую, как теплеет внутри. — Я тоже рада быть здесь.

Это не просто вежливые слова. Это правда. Я на своём месте. Я нужна. Не как тень мужа, а как личность.

Вечером иду в детский сад за Кирой. Я стою среди других родителей, и сердце замирает в ожидании. Вот она, моя Кира, выбегает из группы, размахивая каким-то синим пластилиновым существом.

— Мама, мама, смотри! Это кот! Синий кот! Он как кит.

— Очень красивый, — треплю ее по волосам, принимая в дар шедевр. — Как день прошёл, солнышко?

— Хорошо! — она хватает меня за руку, и мы идём, болтая. Но вдруг её лицо становится серьёзным. — Мам, а я сегодня вспомнила папу.

В горле тут же возникает ком. Я уже готовлюсь к худшему.

— И что же ты вспомнила?

— Что он мне тогда куклу хотел подарить... а я не взяла, — она смотрит на свои ботинки. — Я на него обиделась. И теперь не хочу его видеть.

Я останавливаюсь, присаживаюсь перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Кирусь, слушай…, — я беру её маленькие ручки в свои. — Ты должна кое-что понимать. У папы теперь... есть другая семья. Другая женщина. И ещё один ребёнок.

Она поднимает на меня свои огромные, ясные глаза. В них нет слез, только вопрос.

— Это правда?

— К сожалению, правда, — я не могу и не хочу ей лгать. Чем дольше я буду оттягивать с этим разговором, тем сложнее ей будет в дальнейшем.

— Значит, все, что он тогда сказал. Про то, что не будет с нами жить и про то, что уходит…

— Малышка, я знаю, что ты еще совсем кроха и тебе сложно понять такое, но в жизни бывает всякое, и иногда родители расходятся, — я стараюсь подобрать слова, но это сделать довольно сложно, когда в голове только и крутится: “Он нас предал! Он мерзавец, у которого совершенно нет совести!”

Она молчит, переваривая мои слова. Потом пожимает маленькими плечиками с такой взрослой обреченностью, что у меня сжимается сердце.

— Ну и пусть. Тогда он мне тоже не нужен. Пусть там своим детям кукол покупает. А я тебя любить буду. И Сашу. И бабушку.

И она обнимает меня так крепко, так по-взрослому осознанно, что слёзы наворачиваются на мои глаза. Но это слёзы не боли, а гордости. Гордости за свою маленькую, такую сильную дочь.

Дома Саша чистит картошку на кухне, чтобы приготовить ужин. Я мою руки и присоединяюсь к нему в готовке. Режу овощи для салата.

— Сегодня попробуем сделать нормальное пюре? — он смотрит на меня с надеждой.

— Конечно. Тем более у тебя и в прошлый раз вышло довольно неплохо.

— Не смеши. Это было ужасно! — смеется он, а я ищу момент, чтобы сказать ему, что сегодня я подала на развод, но Кира рисует за столом, напевая себе под нос, и я пока молчу.

Все погружается в тишину. Не давящую, а мирную, наполненную простыми звуками жизни. Стуком ножа, шуршанием карандаша по бумаге, нашим негромким разговором. Всё так, как должно быть. Так, как будет отныне.

После ужина, который, кстати, получился у Саши выше всяких похвал, я привычно иду укладывать Киру спать. Читаю ей сказку про храброго портняжку. Она засыпает, сжимая в руке того самого голубого кота. Я сижу с ней ещё несколько минут, просто глядя на её спящее личико. В нём столько доверия и покоя. Все, как и всегда. Как и должно быть. Без боли, без слез. По-домашнему уютно. Мы крепнем. Каждый из нас становится сильнее.

И тут...

Резкий, настойчивый звонок моего телефона. Имя Максима вспыхивает на экране, как предупреждение. Я аккуратно высвобождаю свою руку из детской, выхожу на балкон, плотно закрывая за собой дверь и включая запись. Это теперь стало неотъемлемой