Тройняшки - Ада Нэрис

Когда кульминация наступила, она была не взрывной и оглушающей, а глубокой, волнообразной, медленно разливающейся по всему телу теплом, светом и чувством абсолютной, безоговорочной защищенности. Они не кричали, а просто замерли, прижавшись друг к другу так плотно, как только могли, чувствуя, как их тела окончательно перетекают одно в другое, стирая последние, едва уловимые границы между ними.

Они лежали, переплетенные, еще долго после, не желая расставаться даже на миллиметр. Он чувствовал, как ее дыхание выравнивается и становится глубоким, ровным и спокойным. Он поцеловал ее в макушку, вдохнул запах ее шампуня — простого, цветочного, такого знакомого и родного — и закрыл глаза, погружаясь в первый по-настоящему спокойный, глубокий и безмятежный сон за последние несколько месяцев.

Ему снились бескрайние поля цветов под безоблачным небом, теплое солнце на лице и ее рука в его руке.

Его разбудил тихий, но настойчивый звук смс на его телефон, валявшийся на тумбочке. Он поморщился, не желая возвращаться в реальность из теплых, безопасных объятий сна и любимой женщины. Он потянулся за аппаратом слепой рукой, чтобы отключить звук, и его взгляд, затуманенный сном, упал на ярко светящийся экран.

Сообщение было от Селины.

Его сердце на мгновение замерло, а в груди похолодело. Он ожидал угроз, насмешек, проклятий, нового вызова на опасную игру. Он мысленно уже готовился к защите, к тому, чтобы оградить их с Амелией спокойствие от нового вторжения.

Но текст был коротким. Очень коротким. И абсолютно простым. В нем не было ни ее обычной бравады, ни кокетства, ни скрытых смыслов.

«Я все понимаю. Будь счастлив. Прощай.»

Лео замер, смотря на эти три предложения, которые казались ему тяжелее свинца. Он перечитал их несколько раз, не веря своим глазам. В них не было злобы. Не было игры. Не было даже привычной для нее дерзости. В них была… пустота. Тихая, леденящая, бездонная пустота. И окончательность. Это было не «увидимся», не «пока», не «до свидания». Это было «прощай». Навсегда.

Он посмотрел на спящую Амелию. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, освещал ее лицо. Оно было безмятежным, расслабленным, на чуть приоткрытых губах застыла легкая, счастливая улыбка. Она была счастлива. Они были счастливы. Они получили то, о чем мечтали, — тишину, покой, друг друга.

Почему же тогда эти простые слова отозвались в его душе такой пронзительной, ледяной болью? Почему ему показалось, что в тишине комнаты с оглушительным грохотом захлопнулась какая-то дверь, которую уже никогда и никто не откроет? И почему в предрассветной тишине ему почудился отдаленный, одинокий, затихающий вдали рев мотоцикла, словно последний привет из другой, уходящей в небытие жизни?

Он медленно, почти машинально опустил телефон на тумбочку, повернулся к Амелии и притянул ее к себе крепче, инстинктивно пытаясь защититься от внезапно нахлынувшего холода, от ощущения невосполнимой, странной потери. Она во сне пробормотала чтото неразборчивое и прижалась к нему еще теснее, доверчиво уткнувшись носом в его шею.

Но семя тревоги было уже посеяно. Оно легло черной точкой на их первый, такой идеальный и хрупкий день счастья. И Лео, глядя в потолок и слушая ее ровное дыхание, уже знал, что просто так, одним лишь желанием, от этого призрака прошлого им отгородиться не удастся. Слово «прощай», сказанное Селиной, звучало для него как начало чего-то нового. И чего-то очень страшного.

Глава 16

Предрассветный покой был обманчив. Лео лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, в то время как Амелия спала, безмятежно устроившись на его груди. Ее дыхание было ровным и глубоким, тепло ее тела согревало его, но внутри него самого зияла ледяная пустота. Слова Селины — «Прощай» — висели в тишине, как ядовитый туман, отравляя каждый вдох. Это было не просто сообщение. Это был приговор. И надгробная плита на всем, что было между ними, каким бы безумным, опасным и запутанным оно ни было.

Он пытался убедить себя, что это хорошо. Что это конец. Что Селина, наконец, освободила их обоих, приняла его выбор и ушла, хлопнув дверью с присущим ей драматизмом. Но его инстинкты, обостренные последними месяцами жизни на грани, кричали об обратном. В ее послании не было театральности. Была лишь окончательная, безжизненная тишина.

Он осторожно, чтобы не разбудить Амелию, высвободился из ее объятий, накрыл ее одеялом и вышел в основную комнату. Сумрачный серый свет зари едва освещал убогий интерьер. Он взял телефон. Его пальцы сами собой набрали номер Селины. Он слушал длинные, монотонные гудки, пока на том конце не ответил безразличный голос автоответчика: «Абонент временно недоступен…»

Он сбросил и набрал снова. И снова. Результат был тот же. Каждый последующий гудок отдавался в его виске болезненным ударом. Он послал ей сообщение: «Селина, выйди на связь. Пожалуйста». Сообщение ушло, но даже галочки о прочтении не появилось.

Тревога, смутная и тяжелая, начала сжимать его грудь, мешая дышать. Он подошел к окну, отдернул занавеску. Улица была пустынна. Ни машин, ни людей. Только мусор, гоняемый утренним ветром. Но эта тишина была неестественной. Зловещей.

В памяти всплыли обрывки их последних встреч. Ее отчаянная, почти истеричная энергия на крыше. Ее глаза, в которых плескалась не только страсть, но и бездонная, тщательно скрываемая тоска. Ее слова: «Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием». Тогда они показались ему вызовом. Теперь же они звучали как предсмертная записка.

«Нет, — попытался он отогнать от себя навязчивую мысль. — Она не такая. Она сильная. Она справится. Она просто уехала, сорвалась с места, как всегда…»

Но другая часть его, та, что узнала ее гораздо глубже, шептала, что для такой, как Селина, не существовало полумер. Все или ничего. Весь мир или небытие. Она не умела жить вполсилы, любить вполсердца, проигрывать с достоинством. Ее стихия — это максимализм, доведенный до абсолюта.

Он быстро оделся, движения его были резкими, порывистыми. Он должен был убедиться. Должен был увидеть ее, услышать ее хриплый смех, получить от нее пощечину за свои глупые cтрахи. Он оставил Амелии записку, что вышел ненадолго, и выскользнул из номера.

Утро было холодным и влажным. Он сел в машину и рванул с места, не думая о правилах, о светофорах, о чем бы то ни было. Город просыпался, но для Лео он оставался декорацией, размытой пятнами за окном. Он видел перед собой только один образ — ее образ.

И память, коварная и беспощадная, принялась прокручивать ему все их недолгое, бурное прошлое.

Фестиваль огней. Ослепительные