Тройняшки - Ада Нэрис

гирлянды, грохочущая музыка, толпа. И она — вспышка голубого света в центре этого хаоса. Ее дерзкая ухмылка, ее уверенные руки, тянущие его в пляс. Ее тело, движущееся в ритме, который был вызовом всему миру. Как он тогда испугался этой свободы! И как безумно хотел ей обладать.

Ее смех. Звонкий, беззаботный, чуть хриплый. Он раздавался у него в ушах, такой реальный, что он на мгновение отвел взгляд с дороги, ожидая увидеть ее на пассажирском сиденье.

Спортзал. Запах пота и ее духов. Ее насмешки, которые заставляли его злиться и стараться еще больше. Ее руки на его теле — сильные, требовательные, знающие, чего они хотят. И та пытка в раздевалке, когда она доводила его до края и не давала сорваться, заставляя терять контроль и стыдиться этого, и жаждать этого снова.

Пляж. Ночь, океан, песок на коже. Ее дикий, неистовый крик, сливающийся с ревом волн. Ее вкус — соль и мята. Ее объятия, такие цепкие, такие отчайные, словно она пыталась впитать его в себя, чтобы хватило на вечность.

И крыша. Высота, от которой кружилась голова. Ее глаза, полные слез и безумия, и ее слова: «Запомни меня такой». Он запомнил. Запомнил каждую деталь. И теперь эти воспоминания вонзались в него, как осколки стекла, причиняя острую, почти физическую боль. Они были такими яркими, такими живыми. И такими окончательными.

Он мчался по ее адресу, и с каждым поворотом, с каждым приближающимся кварталом тяжесть на его сердце становилась все невыносимее. Он уже не надеялся. Он боялся. Боялся того, что найдет.

Ее дом — современный, стильный лофт в модном районе. Он всегда поражал контрастом с ее дикой натурой — здесь все было выдержано в минималистичном, почти стерильном стиле. Он запарковался в полутора кварталах, не в силах подъехать ближе, и побежал пешком, сердце выскакивало из груди.

И тогда он увидел их.

У подъезда, возле которого обычно ни души, сейчас клубилась толпа. Люди в домашних халатах, с любопытством и ужасом вытягивавшие шеи. Две машины скорой помощи, мигающие красными огнями, но без сирен, работавших в тихом режиме. И черный, строгий автомобиль полиции.

Воздух звенел от приглушенных разговоров, шепота, полного ужасных догадок.

Лео замер на краю толпы, не в силах сделать ни шагу вперед. Его ноги стали ватными, в ушах зашумело. Он пытался разглядеть что-то сквозь головы людей, понять, что происходит, но его сознание отказывалось воспринимать реальность.

Кто-то из толпы, пожилая женщина, обернулась и увидела его бледное, искаженное ужасом лицо.

— Молодой человек, вы не из этого дома? — спросила она с жалостью в голосе.

Он не смог ответить, лишь беззвучно пошевелил губами.

— Ужас-то какой, — покачала головой женщина, понизив голос до конспиративного шепота. — Девушка одна жила, молодая, красивая… Говорят, с балкона… С самого верхнего этажа…

Ее слова долетели до него как сквозь толщу воды. Они не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, которые больно били по барабанным перепонкам.

С балкона… С самого верхнего этажа…

Перед его глазами всплыл образ. Селина. Стоящая на своем балконе в голубом халате. Глядящая вниз на огни города. Такая одинокая. Такая потерянная. И такая… решительная.

Его сердце не замерло. Оно просто остановилось. На мгновение мир перестал существовать. Звуки стихли, краски померкли. Он стоял, не дыша, не думая, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего, леденящего душу ужаса.

Потом кто-то из медиков вынес из подъезда на носилках что-то длинное, накрытое плотным черным пластиком. Нечто безвозвратное и окончательное.

И в этот момент Лео понял. Понял цену его счастья. Понял, что значит слово «прощай» в устах Селины.

Он отшатнулся от толпы, споткнулся и прислонился к холодной стене ближайшего дома. Его вырвало. Судорожно, болезненно, на холодный асфальт. Слезы текли по его лицу сами собой, смешиваясь с желчью и слюной.

Он проиграл. Они все проиграли. И его выбор, его тихое счастье с Амелией, было куплено ценой, которую он никогда не был готов заплатить. Голубая вспышка, которая ворвалась в его жизнь, погасла. Навсегда. И виноват в этом был он.

Глава 17

Следующие несколько часов стали для Лео одним сплошным, размытым кошмаром. Он не помнил, как добрался до больницы. Помнил лишь холодный пластик сиденья такси, запотевшее от его дыхания стекло и безостановочно звонящий телефон — настойчивые, тревожные звонки от Амелии. Он не брал трубку. Он не мог говорить. Он не мог произнести вслух то, что уже знал, то, что разорвало его изнутри.

Больница встретила его ярким, безразличным светом, запахом антисептика и тихим гулом чужой боли. Он, как автомат, прошел к стойке регистрации, назвал имя Селины и услышал в ответ тихий, сочувствующий шепот медсестры и номер палаты в реанимационном отделении.

Длинный, бесконечный коридор, по которому он шел, казался тоннелем, ведущим в самое сердце ада. Каждый его шаг отдавался эхом в пустой голове. Он толкнул тяжелую дверь в палату и замер на пороге.

Там, посреди клубка трубок, проводов и мерцающих аппаратов, лежала она. Селина. Но это была лишь бледная тень той девушки, что взрывала его мир. Ее лицо, обычно такое выразительное, теперь было восковым и неподвижным. Короткие серебряные волосы были растрепаны на подушке, а на виске и щеке проступали ужасающие синяки и ссадины. Веки были закрыты, и сквозь них не проглядывалось и намека на жизнь. Только монотонный писк кардиомонитора подтверждал, что тело еще боролось.

Лео подошел к кровати, его ноги подкашивались. Он смотрел на нее, и не мог соединить в голове образ этой хрупкой, разбитой куклы с той неистовой, полной жизни фурией, что танцевала с ним на крыше. Его взгляд упал на ее руку, лежащую поверх одеяла. Ту самую руку, что так уверенно вела его в танце, так властно касалась его, так сильно сжимала руль мотоцикла. Теперь она была холодной, безвольной, утыканной иглами и катетерами.

Он медленно, почти боясь причинить ей боль, коснулся ее пальцев. Холод кожи заставил его содрогнуться. Он взял ее ладонь в свою, сжал, пытаясь согреть, передать ей хоть каплю своего тепла, своей жизни. Но ее рука оставалась безжизненной и тяжелой.

И тогда слезы, которые он сдерживал все это время, хлынули наружу. Тихие, горькие, бесконечные. Они текли по его лицу и капали на больничную простыню, оставляя темные пятна. Он не сдерживал рыданий. Он плакал над ее сломанной красотой, над ее угасшей силой, над всей той болью, что привела ее к