Измена. Не знала только я - Аника Зарян

— Одного мне достаточно, — пытаюсь пошутить, чтобы хоть как-то соответствовать образу популярного телеведущего.

— Вылет через час десять. Надо же! Даже без пересадок.

Мысленно прикидываю, что такими темпами я могу успеть вернуться к Вите до полуночи. Хоть как-то сгладить то, что натворил...

— Кажется, судьба сегодня на моей стороне, — подмигиваю. Она смущается, краснеет, отводит взгляд. Готово, можете оплачивать.

Наверняка в уме уже представляет, как в полночь, за столом, будет рассказывать, что к ней приставал Дмитрий Соколов. Ничего, мне не жалко. Пусть хоть кому-то этим вечером будет хорошо при мыслях обо мне. Потому что я каким-то чудом умудрился испортить праздник сразу трем людям.

Хотя, судя по Вере, ей я ничего не испортил. И впереди у нее неплохой вечер в компании... Андрея, черт бы подрал их обоих. Зря я сразу вызвал такси и уехал. Надо было дождаться, посмотреть, кто это вообще такой? Откуда взялся?

И как я его не заметил раньше? Или он знает, что Вера — богатая и одинокая, поэтому прилип к ней? Альфонс?!

Ну, конечно. Для полного счастья Вере именно этого не хватает...

— Не хватает.

— Это еще мягко сказано, — ухмыляюсь, не сразу сообразив, что кассирша вряд ли умеет читать мысли.

— Денег, говорю, не хватает на карте.

— Не может быть, — ухмыляюсь. — Попробуйте еще раз.

— Да, конечно.

Она щёлкает по клавишам. Я снова прикладываю карту к терминалу. Хмурится. Смотрит на экран, потом на меня, потом снова на экран. Её профессиональная улыбка тускнеет.

— Действительно, отклоняется, — говорит она уже безо всякого намёка на лёгкость. — Недостаточно средств. Может, у вас есть другая карта?

— Да, сейчас. — ставлю Деда Мороза на стойку и машинально запускаю руку во внутренний карман пиджака.

Меня бросает в жар. А через секунду — в холод.

Другая карта? Конечно, она есть.

Но не с собой. А дома, в сейфе. Я ей не пользовался никогда, туда лишь ежемесячно капала зарплата, а я через приложение переводил большую часть денег на эту. Семейную. Именно ту, которую накануне Вера опустошала с маниакальным усердием.

— Кажется, я забыл её, — выдавливаю я.

Горло пересыхает.

Кассирша смотрит на меня с новой, жутковатой оценкой. Сначала знаменитость, потом клиент, который не может оплатить билет, а теперь — откровенный неудачник. И, кажется, за праздничным столом она будет рассказывать уже о том, как Дмитрий Соколов опозорился в её смену.

— Эконом-класс рассматриваете? — предлагает она безразличным тоном, уже готовая закрыть моё дело. — Там подешевле. Или может, вам кому-то позвонить? Попросить помочь, перевести на эту карту?

— Нет, — резко обрываю я.

Только этого мне не хватало для полного счастья.

Быстро проверяю, какая именно сумма осталась на карте. Меньше сотни тысяч.

Гораздо меньше.

Но должно хватить на...

— Эконом. — сглатываю. — Давайте его.

Через полчаса, после унизительного досмотра в общей очереди, я сижу на жёстком кресле в общем зале ожидания. Вокруг гудит, клокочет, живёт своей жизнью предновогодний аэропорт. Дети визжат, взбудораженные обстановкой. Пары, обнявшись, делятся наушниками. Компании друзей распивают купленное в дьюти-фри шампанское.

На соседнем кресле какой-то блогер снимает сторис про лучший новогодний перелёт. Его по-девичьи пронзительный смех режет слух. От иронии происходящего сводит желудок.

А я сижу, сгорбившись, и обнимаю советского Деда Мороза, как потерпевший кораблекрушение обнимает обломок мачты. Символ моего краха. Это не просто падение с небес на землю. Это падение в самую гущу той жизни, от которой с детства хотел убежать и которую, благодаря своему трудолюбию, наблюдал лишь свысока, из тишины бизнес-зала. Деньги, статус — всего лишь фантом, который рассеялся так же легко, как благоговейная улыбка на лице той кассирши.

Меня узнают. Конечно, узнают. Первой — девочка лет шести-семи, указывает на меня пальцем и орёт маме:

— Смотри, это дядя с телевизора!

Мамаша, краснея, одёргивает её, но сама не может отвести от меня глаз — жадно, с недоумением впиваясь в детали: помятый пиджак, пустой, усталый взгляд, отсутствие пальто, этот жалкий Дед Мороз...

Потом — парень с бейджем стюарда, проходя мимо, замедляет шаг, улыбается с каким-то кривым сочувствием в глазах. Мол, братан, бывает, я всё понимаю. Хочется швырнуть в него что-то тяжелое, но я лишь отворачиваюсь, чтобы просто не видеть.

Ко мне подходит бомжеватый тип в расстегнутой куртке, пахнущий перегаром, и просит прикурить. Не хочу думать, как он тут оказался. Мы смотрим друг на друга — два изгоя, два провала, только я пока ещё в более дорогом костюме. Я молча трясу головой. Он плюётся и уходит, бормоча что-то о «сраных аристократах».

Я зажмуриваю глаза, пытаясь отгородиться от этого мира, но он лезет во все щели: громкие объявления о вылетах, визг детей, смех, запах кофе и бутербродов. Я как будто персонаж плохой, пошлой комедии.

Телезвезда, которого вышвырнули из рая.

Объявляют посадку на мой рейс. Прохожу через еще один коридор позора: не брифинг для избранных, как привык, а общая давка у выхода на посадку. Меня толкают, какие-то дети наступают на ноги. Я прижимаю Деда к груди, как щит.

Прохожу по рукаву в салон. По инерции подаюсь в сторону бизнеса, но тут же одергиваю себя. Замираю в проходе, не в силах двинуться дальше.

Сюда? В эту тесноту?

Стюардесса с застывшей улыбкой нетерпеливо жестикулирует, цедя выдрессированно:

— Проходите, пожалуйста, пассажиры, вы задерживаете посадку!

Деваться некуда — иду.

Узкие кресла, смятые подголовники, в воздухе — смесь запахов пота и духов. Моё место — у иллюминатора. Сосед — огромный мужик в спортивном костюме, который уже занял половину моего подлокотника и мирно посапывает.

Ну, хоть не та мамаша с младенцем, которого только что вырвало молочной смесью прямо на спинку впереди сидящего кресла...

Опять застываю.

Кто-то сзади возмущённо цыкает:

— Мужик, двигайся уже, всем мешаешь!

Я делаю шаг вправо. Ещё один. Падаю в кресло. Кладу Деда на колени. Он упирается своим ватным затылком в иллюминатор и смотрит на меня своими подведенными черным маркером глазами.

Свои глаза я тут же закрываю, но он всё равно со мной, под веками — её холодный, усталый взгляд.

И почему-то в этот момент куда-то исчезает злость, раздражение, страх... Остается только память: шелк её платья под моими пальцами, когда я прижимаю её к себе в порыве ревности. Только запах вишни в носу. Жар её дыхания на моем лице. И до одури жгучее желание коснуться её губ, чтобы хотя бы еще один, последний раз почувствовать их перед тем, как сделать, как она просит, и навсегда уйти.