Доктор-попаданка. Подняться с низов - Анна Кривенко

вопросы преподавательниц, слушала, даже делала записи. Отметила несколько книг, которые упомянула преподавательница, записав их названия. Обязательно спрошу в библиотеке и почитаю. Всё-таки медицинские знания моего мира и этого очень разнились. Нужно было понять эту разницу, чтобы где-то не проговориться.

Отобедав, я поспешила в библиотеку. Внушительные потолки последней весьма впечатлили, как и оформление стен, и высота стеллажей, и огромное количество книг. Здесь были фолианты, книги в виде свитков и многое другое. Я почувствовала восторг, захотелось перечитать абсолютно всё.

Библиотекарша оказалась простой, приветливой и совсем не противной. Книги, которые я попросила, оказались в библиотеке всего в одном экземпляре, поэтому мне выделили место у окна. Я нашла их на полках и принялась читать.

Чем дольше я вчитывалась, тем больше понимала разрыв между медициной здесь и медициной моего мира. Всё, что считалось здесь открытием, у нас уже давно стало азбукой. Например, они только-только начинали задумываться о том, что руки и инструменты нужно дезинфицировать. Анестезия — ещё в зачаточном состоянии: хлороформ, эфир, и то не везде и не всегда. Антибиотиков, конечно, не существовало вовсе, и любая банальная инфекция могла свести человека в могилу.

Я вздохнула. С одной стороны, всё это казалось ужасающе примитивным, а с другой — меня поражало, с какой настойчивостью и жаждой знаний люди этой эпохи шли вперёд. Может, именно это и было моим шансом: помочь им быстрее постичь то, что в моём мире уже давно стало обыденностью?

Когда я ближе к вечеру вернулась в комнату, Мария встретила меня неожиданно приветливо. Она буквально сияла радушием: пригласила к столу, угостила булочками и сладостями.

Александра же поглядывала настороженно, с какой-то скрытой подозрительностью.

От угощений я не отказалась — слишком давно не пробовала ничего подобного. Мария присела рядом, подперла голову рукой и блаженно улыбнулась.

— Смотрю, тебе стало легче жить, — не удержалась я от подколки и усмехнулась.

Девушка не стала притворяться:

— Да, стало легче. Всё-таки есть люди, рядом с которыми трудно дышать. И слова им не скажешь в ответ. А сейчас стало спокойно.

Знала бы Клавдия, как без неё хорошо…

Я покосилась на Александру. Та сжала губы, явно смутившись. Похоже, её с Клавдией связывало большее, чем она готова была признать.

— Ах, какой же всё-таки Роман Михайлович замечательный! — вдруг выдала Мария, ошарашив меня и заставив уставиться на нее в недоумении.

Её взгляд стал мечтательным, на губах заиграла странная улыбка. С чего вдруг она вспомнила о нём?

— Ну, каким бы он ни был замечательным, — протянула я скептически, — Роман Михайлович человек жёсткий и непримиримый. От такого лучше держаться подальше.

Мария моргнула и удивлённо воззрилась на меня:

— Ты действительно так считаешь?

Я пожала плечами:

— Да. Именно так. Ты со мной не согласна?

Она несколько мгновений разгадывала меня, а потом, вздохнув, произнесла:

— А я-то была уверена, что ты в него влюблена. Да все об этом шепчутся! Но, судя по всему, это неправда.

Я презрительно фыркнула:

— Да разве можно влюбиться в такого черствого сухаря? Ему подойдёт какая-нибудь богатая барышня из его круга. С ней он будет мил и обходителен, на руках носить будет. А к нам, простым смертным, никогда не опустится. Я не могу назвать его плохим человеком, он мне уже не раз помогал, но из-за происхождения да из-за большого ума он никогда не поймёт простых, не знатных, может быть, даже неудачливых людей. Поэтому увольте: уважать — уважаю, но — влюбляться в него точно не собираюсь! И вообще, с чего вдруг мы заговорили о нём?

Мария выдохнула и опустила глаза.

— Умеешь ты сбить с небес на землю… Просто так одиноко жить в этом мире, а когда в сердце любовь, то и солнце ярче, и день радостнее, и сердце поёт…

Мне её философия была чужда.

— Это немного по-детски, — заявила я твёрдо, изумив Марию ещё больше. — Сколько тебе лет?

Даже Александра, до этого насупленная, невольно прислушалась.

— Двадцать один, — бросила Мария несколько растерянно, а я поспешила заявить:

— Я хочу достичь успеха в карьере. Хочу стать доктором! Кажется, это гораздо лучше любой любви…

— Да ты что! — рассмеялась Мария. — Докторов-женщин можно по пальцам пересчитать. В основном это приближённые к князю дамы. Уверена, их дипломы — это просто подделка. За деньги чиновники готовы выдать кому угодно и что угодно… А нам, простым смертным, этот путь закрыт. Мужчины ведь считают женщин глупыми. Максимум, чего мы можем добиться, — стать хорошими медсёстрами.

— А я с этим не согласна, — твёрдо произнесла я, отворачиваясь к окну. — Если трудиться, если дерзать и искать пути — можно достичь очень многого!

Мария восхищённо выдохнула:

— Вот уж не думала… что ты такая! Силища у тебя, Анна, просто неимоверная, а я считала тебя глупой тихоней. Но теперь… я готова поверить, что однажды и сама смогу стать врачом!

Она рассмеялась.

— Отлично, — подхватила я. — Нужно всегда ставить перед собой большие цели. Ставящий маленькие цели не достигнет ничего. А тот, кто дерзает замахнуться на великое, может дотянуться и до небес!

— Звучит красиво, — неожиданно вмешалась Александра. Её голос был всё ещё настороженным, но в нём засквозило уважение. — Хотя, если честно, это больше похоже на сказки. Мир устроен иначе. Большие цели редко кому по зубам.

— Значит, — улыбнулась я, глядя ей прямо в глаза, — однажды я тебе докажу, что мир можно переиначить!

Александра отвела взгляд, но уголки её губ дрогнули. Кажется, даже в её сердце что-то откликнулось…

* * *

На следующий день…

Мы бродили по «отделению обречённых». Само название вызывало дрожь. Здесь находили последнее пристанище те, кого отправляли умирать и кого не забирали родные. Почему нас привели на практику именно сюда, я не знала, но это было просто ужасно. Обреченные взгляды умирающих вынимали из нас душу. Несколько девиц не выдержали и выскочили из здания.

Я зашла в очередную палату — и застыла. Там были дети. Господи, дети! Худые, почти прозрачные, с невыплаканными слезами в глубине глаз…

— У всех троих — скарлатина… — печально выдала Матрена Ивановна. — Они сироты…

Я пошатнулась. Скарлатина??? Да ведь она лечится обычным пенициллином!!! Господи, да как же так???

Я должна что-то сделать! Должна!

Если в этом мире нет антибиотиков, значит я должна их создать! Дети обязаны выжить!!!

Я выскочила из палаты, и окружающие решили, что я такая же слабохарактерная, как и прочие. Но я мчалась к тому, кто единственный мог посодействовать мне — к профессору Уварову. По крайней мере, так мне кричало собственное сердце…

Глава 21