Агроном, друид в академии - Виктория Крафт

сама чувствовала растения. Иногда она приходила и садилась рядом, просто дышала с цветами в унисон, и я чувствовала, как от неё идёт волна спокойной, зелёной силы. Киви росли хорошо. Их мохнатые лианы уже оплели решётки, которые мы с Элдриком установили вдоль стен. Авокадо — медленнее, но их косточки пустили крепкие корни, и первые листья развернулись, тёмно-зелёные и глянцевые. Манго капризничало — южный фрукт никак не хотел привыкать к северному климату, даже в теплице. Я сажала его трижды, и только на третий раз росток выжил. — Упрямый, — сказала я ему, поправляя землю в горшке. — Как я. Росток качнулся, и мне показалось, что он согласен.А потом пришёл обоз. Я была на бытовой магии, когда в дверь мастерской постучали и секретарь Академии сообщил, что у ворот меня ждут. Я вышла во двор и замерла. У ворот стояла телега — самая обычная, крытая холстиной, — и рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу, стоял молодой парень в знакомой серой куртке. Дарен. Сын Олдвина. — Верба! — он просиял, увидев меня. — Еле доехали. Там тебе посылка. — Откуда? — я уже бежала к телеге. — Из Ольховки, от твоих. Твой брат Ивен собрал. Сказал — тут отростки, как ты просила, и ещё подарки. Я откинула холстину и ахнула. В телеге стояли горшки с отростками апельсинов, бананов и киви — живые, зелёные, пахнущие знакомым домом. Рядом с горшками лежали мешочки с сушёными яблоками и грушами, письмо от Руты и целая корзина свежих фруктов. Апельсины. Бананы. Киви. Наши. Из Ольховки. — Как они? — спросила я, прижимая к груди горшок с апельсином. — Хорошо, — Дарен улыбнулся. — Кланяются тебе. Ивен сказал — пусть сестра знает, что мы её не забыли. Я едва не заплакала прямо там, у ворот. Вместо этого я обняла Дарена, сунула ему в руку медяк «за доставку» (он отказывался, но я настояла) и позвала друзей. В гостиной мы устроили настоящий пир. Я разрезала апельсин — и запах, сладкий, одуряющий, заполнил всю комнату. Кора, которая никогда не пробовала апельсинов, взяла дольку, положила в рот и замерла. — Это... — она зажмурилась, — это самое вкусное, что я ела в жизни. — Это солнце, — тихо сказала Лианна, держа в ладонях дольку киви. — Настоящее солнце.— Как крем, — прошептала я, и все посмотрели на меня. — Рута в детстве говорила, что бананы — как крем. Элдрик пробовал апельсин и киви с таким видом, будто открывал новую страну. Его серебристая фея, обычно сдержанная, вспархивала над столом и разглядывала фрукты с любопытством. Бриония сидела на спинке стула и снисходительно наблюдала за происходящим — она-то всё это уже пробовала в Ольховке. — Это надо показать ректору, — сказала я, поднимаясь. — Он должен знать, что я не обманула его. Ректор принял нас в своём кабинете. Я положила на стол апельсин, банан и киви — живые, спелые, пахнущие летом. Он взял апельсин в руки, повертел, понюхал. Его фея-орёл склонила голову набок и принюхалась. — Это выращено в Ольховке? — спросил он. — Да, магистр. Моей семьёй. Я отправила письмо с просьбой прислать отростки, и они прислали. Это те самые морозостойкие сорта, о которых я говорила. Ректор отложил апельсин и посмотрел на меня долгим взглядом. — Леди Верба, — сказал он наконец, — кажется, вы не преувеличивали. Если эти деревья действительно плодоносят в северном климате, это открытие государственного масштаба. Я даю вам разрешение на расширение теплицы. И на оформление патента. Завтра же начнём. Я вышла из кабинета, прижимая к груди горшок с апельсином, и улыбалась так, что щёки заболели. А вечером мы с Элдриком пошли гулять. Он пригласил меня в то же кафе на тихой улочке — наше кафе, как я теперь его называла. Мы снова заказали кофе и пирожные (на этот раз я попробовала лимонное, и оно было почти так же хорошо, как ореховое). Говорили о магии, об Академии, о теплице. Он рассказывал, как король заинтересовался моими сортами, и я чувствовала, как внутри разливается гордость. Потом мы гуляли по улицам второго круга, мимо уютных коттеджей с садиками. Он держал меня за руку, и я не отдёргивала её. Было холодно, но тепло его ладони согревало лучше любых перчаток.— Ты счастлива? — спросил он вдруг. — Да, — ответила я. — Очень. И я правда была счастлива. У меня была работа, друзья, теплица, патент на подходе. И он — с его тихим голосом и светлыми глазами. Но счастье оказалось хрупким. На следующее утро я пришла в теплицу и замерла на пороге. Всё было переломано. Горшки разбиты, земля рассыпана по полу, ростки вырваны и разбросаны. Лианы киви, которые ещё вчера тянулись к свету, лежали на полу, сломанные и растоптанные. Авокадо было вырвано с корнем. Манго, мой упрямый росток, было перерублен пополам. Я стояла и смотрела на это, не в силах пошевелиться. Бриония молчала у меня на плече, и только её крылья чуть подрагивали. — Кто? — прошептала я, хотя уже знала ответ. Ректор провёл расследование быстро. На этот раз следов хватило — слишком много магии, слишком много злобы. Нашлась свидетельница — младшая студентка с факультета Иллюзий, которая видела, как кто-то выходил из теплицы поздно ночью. По описанию это была Изабель. Изабель вызвали в кабинет ректора. Я стояла у двери и слушала, как она пытается оправдаться — голос её дрожал, срывался, но ректор был неумолим. На этот раз родители не могли ничего сделать. Слишком серьёзным было обвинение. Уничтожение академического имущества. Порча опытных образцов, которые уже были зарегистрированы как государственная ценность. Потому что о моих деревьях уже знал король. — Исключена, — объявил ректор. — Без права восстановления. Леди Изабель, вы опозорили свой род и факультет. Ваши родители будут уведомлены.Изабель вышла из кабинета, и я увидела её лицо — белое, застывшее. Она прошла мимо, не глядя на меня, и скрылась в коридоре. Я не испытывала злорадства. Только усталость. И облегчение. Вечером мы с Лианной и Корой убирали теплицу. Пересаживали уцелевшие ростки, меняли землю, склеивали горшки. Элдрик принёс новые семена — он купил их на рынке, пока я была у ректора. Мы работали молча, и только когда последний горшок встал на место, я села на пол и заплакала. — Это просто растения, — сказала я сквозь слёзы. — Они никому