После развода. Вернуть истинную - Татьяна Бэк

В глазах сводной сестры мелькнул настоящий, животный страх. Она поняла, что её игра раскрыта, но отступать было некуда.

— Это ложь! Мой муж одурманен! — закричала она, обращаясь уже не к Сиверу, а к его воинам и к нашим людям. — Посмотрите на неё! На эту дикарку! Она украла его разум, хочет разрушить наш законный союз, опозорить наш род!

Но громкая и театральная истерика разбивалась о каменную стену молчания Сивера и настороженные лица окружающих. Эти люди видели, как мы строили, сражались, как я лечила их детей. Слово «колдунья» здесь прозвучало не как обвинение, а как жалкая попытка укусить.

Сивер сделал шаг вперёд, и его тень накрыла обеих женщин.

— Вы прибыли без моего вызова. Вы — непрошеные гости и можете остаться здесь на одну ночь. Под охраной. А завтра на рассвете, дамы, покинете мои земли. Если откажетесь… — дракон оставил угрозу невысказанной, но она висела в воздухе, тяжёлая и реальная.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде, ещё полном ярости, я увидела что-то вроде… извинения? Поддержки?

— Лора, позаботься, чтобы нашим… гостьям выделили помещение. С удобствами, которые мы можем предоставить незваным визитёрам.

Я кивнула, собирая всю свою волю и стараясь, чтобы моё лицо оставалось спокойным. Дарина смотрела на меня, и в её прекрасных глазах кипела такая ненависть, что, казалось, она могла прожечь дыру. Битва переместилась с поля брани в другое поле. Битва за правду, за доверие, за то, что мы с Сивером начали строить здесь. И враг был уже внутри стен.

Глава 36

Мне нравились поздние вечера в лечебнице: спокойствие и тишина, нарушались лишь потрескиванием поленьев в очаге и тяжёлым, неспокойным дыханием Кассия, который всё ещё восстанавливался. Я разбирала травы, пытаясь заглушить внутреннюю вибрацию и волнение от недавней сцены, до сих пор стоявшей перед глазами: истеричный голос Дарины, ледяная ярость Сивера, злые обвинения Катарины.Дверь тихо открылась, и мой бывший муж вошёл без стука. В свете огня его лицо казалось высеченным из гранита — усталым, напряжённым, но с каким-то новым, твёрдым решением в глазах. Он подошёл и остановился передо мной, а его взгляд упал на металлический обруч на моей шее.— Это... должно было быть снято давно, — сказал дракон тихо, но уверенно.

Сперва я не поняла, о чём идёт речь, но он протянул руку ко мне. Мужские пальцы, тёплые и шершавые, коснулись холодного металла «Ожерелья Позора». Сивер нащупал замочек — простой, но прочный механизм, который когда-то защёлкнулся магией ритуала.

Он потянул, пытаясь разомкнуть обруч, нахмурил брови. Ничего не произошло: ожерелье не поддавалось. Украшение не жгло, не сопротивлялось магически, оно просто было, — нерушимое, постоянное, как клеймо.Сивер усилил нажим, на его лбу выступили капельки пота от напряжения. Его собственная магия, та, что пробудилась через меня, дрогнула вокруг нас, пытаясь найти слабину в заклятье. Но ожерелье было сделано слишком хорошо и надёжно. Оно было частью системы, которую когда-то чтил дракон.— Черт, — выругался Сивер, отстраняясь, сжав кулаки в бессильной ярости. — Оно должно... я должен был...— Оставь, — сказала я спокойно, прикрыв ладонью его руку,  сжатую в кулак. — Мне ожерелье почти не мешает. И, пожалуй, даже к лучшему.Бывший муж удивлённо посмотрел на меня.

— К лучшему? Это символ моего глупого, слепого осуждения.— Именно, — кивнула я, и странное спокойствие опустилось на меня. — Пусть будет, пусть напоминает. Не только мне, но и тебе. Всем! О том, как легко можно осудить, не разобравшись. О том, какой выбор ты сделал тогда... и какой делаешь сейчас. Это не цепь для меня, Сивер. Это... ошейник для твоей собственной гордыни. И, кажется, он на своём месте.Тёмные глаза мужчины на секунду прищурились, а затем в них вспыхнула глубокая подлинная боль. Он понял весь ужасающий смысл моих слов.— Лора, я... — начал Сивер, и его голос, всегда такой уверенный, дрогнул. — Прости меня. Прости за мою глупость и гордыню; за каждый день, который ты провела с этим...Я знала, что он хотел сказать больше, — излить всю накопленную горечь раскаяния, объяснить, как слепа была его вера в ритуалы и законы, как он ненавидит себя за ту боль, что причинил мне. Это был момент, когда стена между генералом-драконом и человеком окончательно рушилась.Но мир, наш жестокий, неумолимый мир, не дал ему закончить.Снаружи, пронзая ночную тишину, ударил низкий, протяжный, леденящий душу звук — рёв рога. Не нашего, деревенского, сигнального. Это был чужой, — глухой, басовитый, полный злобы и угрозы. Рог Гракхов.

И почти сразу за ним последовали три отрывистых, тревожных гудка нашего сторожевого рога. Сигнал, который означал одно: атака.Все личные драмы,  все незаконченные разговоры были сметены этим воем. Сивер замер на секунду, и его лицо преобразилось. Боль и раскаяние испарились, уступив место холодной, сфокусированной ярости и безжалостной решимости. Дракон проснулся.— Они напали ночью, — прошипел он, уже поворачиваясь к двери. Его взгляд скользнул по мне, и в нём теперь было не извинение, а приказ, доверие и что-то вроде просьбы. — Лечебница превращается в госпиталь. Будь готова.Сивер вылетел за дверь, его тяжёлые шаги поспешили прочь, растворяясь в нарастающем хаосе криков, звона оружия и всё того же, вселяющего ужас гула вражеского рога.Я осталась стоять, прикасаясь пальцами к холодному металлу на шее. Война снова ворвалась в нашу жизнь, без спроса, без предупреждения. Но теперь, слушая удаляющиеся мужские шаги, я понимала — нам не нужны были слова. Нам нужны были действия.

Бывший муж шёл защищать наш дом. А мне предстояло спасать тех, кто будет биться рядом, плечом к плечу. Ожерелье на моей шее вдруг стало не символом прошлого, а напоминанием о настоящем: о хрупкости всего, что мы строили, и о яростной решимости это отстоять.

Глава 37

Штурм был отчаянный, яростный, словно Гракхи, взбешённые потерей складов и унижением от нашего отпора, решили выместить всю злость на этом клочке земли.

Я выскочила на улицу. Воздух гудел от криков, звона стали и глухих ударов по воротам. Над лесом взмыли в небо несколько огненных стрел, осветив на миг чудовищную картину: чёрная масса тел, карабкающихся на стены, поднимающихся по приставным лестницам. В воздухе с противным жужжанием проносились стрелы, но не наши, а короткие, толстые