Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл" - Наталья Томасе

он после паузы. — После дознания… формального, конечно… он доставит нарушителя на Тильбюри. Но я не хочу доверять ЕМУ разговор с Лилис. Прошу тебя, Сат… ты её друг. Уговори её вернуться.

Сат поднялся. Его лицо было спокойным, почти мягким — что делало его ещё опаснее.

— Хорошо, — сказал он. — Только договор…

16

Он наклонился вперёд, и на губах появилась его фирменная, тонкая, САТанинская улыбка.

— Я верну Лилис. Но если она сама не захочет остаться в проекте — ты дашь ей, и всем нам, свободу выбора.

Бари резко поднял голову.

— По рукам. После признания Герра вершиной творения я поговорю с Родом о свободе выбора для всех Избранных. Который… мы не имеем сейчас.

Сат кивнул, но не ушёл. Он сделал задумчивое лицо и, сложив руки на груди, выдержал паузу — и произнёс:

— И ещё. Если ты хочешь приравнять Герра к Избранным… то, по-моему, мы должны объявить себя равными Роду.

Бари резко выпрямился. Линия его рта разъехалась в презрении.

— Ты в своём уме? Избранные — его творение. Как мы можем быть ему равны?

Сат прищурился. Его голос стал тихим, но острым, как лезвие:

— А где же логика? Мы — его творение. Обитатель — наше. Мы не можем быть ровней Творца… а обитатель — нашей может?

Бари открыл рот — и закрыл. Он знал: спорить с Сатом — всё равно что спорить с бурей. Тот обладал настырной волей, логикой, упрямством и эгоизмом, которые могли сломать любого.

«Сначала нужно было выполнить волю Великого Родника Вселенной. А затем…»

Он не позволил себе думать о «затем». Это было слишком опасно. Он лишь произнёс:

— Род всегда предоставляет блага. Каждый причащается ко благу настолько, насколько готов принять его.

Сат фыркнул.

— Трескучая фраза. Не более.

И, не оглядываясь, покинул кабинет.

Бари остался сидеть в тишине. Он понимал, что сейчас он заключил сделку с Избранным, который умеет выигрывать даже тогда, когда все остальные уже проиграли.

Xxx

Лилис не хотела возвращаться на «Голубой Марбл».

Этот затянувшийся эксперимент завёл её в тупик, в ловушку, в которую она сама себя загнала. Она так и не смогла ответить на чувства Герра. Более того — он почему-то решил, что Лилис его собственность.

Что он её хозяин.

Он повторял это постоянно:

«Бари дал мне тебя.»

«Я хозяин всего здесь.»

«Я новый обитатель, а ты моя Дона. Мой подарок.»

Он указывал ей, что делать. Критиковал каждое движение, каждое её слово, каждый взгляд. Если она задерживалась в лаборатории, он непременно начинал выяснять причины, и его обвинения перерастали в скандал.

Если она говорила тихо — плохо.

Громко — тоже плохо.

Не так села, не так встала, не так посмотрела.

Он шутил над ней — грубо, скабрёзно, пошло. Не так, как шутил Сат — остроумно, тонко, почти артистично. Шутки Герра задевали её. Каждый раз, когда он произносил очередную двусмысленность, впиваясь в неё цепким, насмешливым взглядом, она чувствовала, как внутри всё сжимается.

Это были не те острые, но понятные колкости, которые можно было отбросить, как ненужную шелуху, или даже парировать с присущим ей блеском, как это бывало с Сатом. Шутки Герра были грязными, липкими, заставляющими чувствовать себя неуютно, будто испачканной.

И если она говорила, что ей неприятно, Герр отвечал:

«Это ты слишком обидчивая и у тебя нет чувства юмора.»

Он ломал её.

Медленно.

Методично.

Как будто это и был его настоящий инстинкт.

Лилис сидела, поджав ноги, и только одна мысль поселилась во всём её организме:

«Если все проголосуют за власть Герра… если признают его вершиной творения… я даже не буду ему ровней».

Эта мысль не просто звучала — она жила в ней, как паразит, впиваясь в каждую клетку. Страх сначала был тихим, почти незаметным, но затем начал расползаться по телу, как холодная ртуть. Её система сохранения уже не могла с ним бороться.

Лилис казалось, что грудь сжимается так, будто кто-то поставил на неё тяжёлый камень. От этого дыхание становилось коротким, рваным.

Мысли путались, цеплялись друг за друга, словно в паутине. Она чувствовала себя так, будто стояла на краю пропасти, и земля под ногами медленно осыпается.

После Совета она решила, что не вернётся в проект. Но сейчас в ней вспыхнуло неукротимое желание — увидеть Бари. Почувствовать его руки, его дыхание, его желание, которое когда-то прожигало её насквозь. Отдаться этому блаженству ещё раз.

Последний раз.

Именно за такими мыслями её и застал Сат.

Он солгал Бари. Конечно солгал, говоря, что Лилис у себя дома на Тильбюри.

После заседания, где им предложили признать обитателя «вершиной творения», она решила уйти из проекта. За своеволие ей грозило наказание Совета старейшин. И Сат — единственный, кто понял, что её нужно спасать — спрятал её у себя на Аресе. До тех пор, пока он не найдёт решение.

И тут — как подарок судьбы — этот скандал с Дай-Чином и Нериной. Этот фарс, который перевернул всё.

Сат ликовал.

Он видел в хаосе возможность.

Он вошёл в комнату, где Лилис сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту.

— Ну что, моя дорогая Лилис… — его голос был мягким, мурлыкающим, как у кота, только что облизавшего банку сметаны. — Для нас наступает момент истины.

Она подняла на него глаза — усталые, потухшие, но всё ещё красивые.

Сат протянул руку.

— Пойдём.

Она не сопротивлялась. Он взял её за руку — уверенно, почти властно — и повёл в свою лабораторию. Лилис не знала, что задумал Сат. Но она доверяла ему…

Бари был готов прыгать от радости. Он ощущал, как внутри поднимается лёгкая, щекочущая дрожь — будто сотни бабочек бьются крылышками где-то под рёбрами.

Она вернулась.

И пусть Герр называет её Донной, будто забыв её имя, пусть не позволяет ей работать в лаборатории — Лилис снова здесь, на Голубом Марбле.

Но Бари сразу заметил: она вернулась немного другой. Чуть смущённой, застенчивой. Её взгляд уже не был тем дерзким, вызывающим, каким она бросала вызов всему миру. В Лилис появилось что-то хрупкое и задумчивое. Она казалась нежной, как цветок, и даже немного беззащитной.

И где-то глубоко внутри Бари понимал: ей пришлось пережить слишком многое. Но вместе с этим он испытывал странное удовлетворение, видя её улыбку — мягкую, чарующую, такую же, как прежде.

Через какое-то время он поймал себя на том, что его взгляды становятся слишком откровенными. Что ему достаточно одного её движения, одного взгляда, чтобы