Пара прицепов для босса - Злата Зорич

— Я отвезу вас, — перебил Воронцов.

— Не нужно...

— Поедете на метро? — уточнил он, чуть приподняв бровь. — С больным ребёнком?

— У меня нет выбора, — резко бросила я, пытаясь обойти его.

— Есть, — коротко ответил он, перекрыв мне путь. — Я только что предложил вам его!

— Это неправильно, — снова повторила я, понизив голос. Потом огляделась вокруг — видит ли кто-нибудь как мы с Воронцовым уже столько времени торчим вдвоем в коридоре и препираемся на повышенных тонах. К счастью, было время обеда, поэтому из сотрудников на этаже — никого.

— Вы — мой начальник, — добавила я. — Всё, что происходит за пределами офиса, вас не касается.

— Ошибаетесь, — его голос стал тише, но не мягче. — Касается, еще как! Меня касается, что вы хотите поехать в переполненном метро с больным ребёнком на руках из-за дурацкого, глупого принципа.

Я замерла.

— Вам не кажется, что вы перегибаете?

— Кажется, — признался он. — Но я всё равно вас отвезу. Мне, черт возьми, долго еще надо вас уговаривать?!

Я зло выдохнула, прикусив губу.

— Хорошо. Как хотите.

— Отлично, — сказал он спокойно. — Берите сумку. Встретимся внизу.

Он ушёл, не оборачиваясь. А я стояла и кипела внутри. Злилась. На него, на себя, на собственное бессилие. На то, что проблемы сыпяться мне на голову, как из мешка изобилия. На то, что я сама по себе огромная, ходячая проблема, а не полезный и эффективный сотрудник. Воронцов, должно быть, пожалел уже тысячу раз, что принял меня на работу и теперь вынужден помогать мне из жалости.

Мы вошли в детский сад вместе, почти плечом к плечу, но на входе в группу я на секунду притормозила, чтобы полюбоваться на новые аппликации, которые выставили у двери. Этого секундного замедления хватило, чтобы воспитательница приняла Воронцова за отца Веры, которого она еще ни разу не видела.

— Добрый день, папочка, — с улыбкой обратилась к Воронцову воспитательница. — Наконец-то мы с вами познакомились!

— Это не папа. Это… — я подбежала к ним и запнулась, раздумывая как же его назвать. — Мы просто вместе работаем.

— Ой, простите! — воспитательница сильно смутилась. — Просто вы так рядом… Я подумала…

Наверное, со стороны мы действительно смотрелись, как пара.

Пока я сгорала от неловкости, Воронцов подошёл к дивану, где сидела моя малышка и присел на корточки.

— Привет, маленькая. Ну-ка, дай руку, — его голос звучал мягче, чем я привыкла. Он не сюсюкал, не прикидывался — говорил с ней спокойно, по-взрослому. И она протянула ему ладошку с самой широкой улыбкой, на которую только была способна.

Когда мы вышли из садика, я автоматически потянулась, чтобы взять дочку на руки, потому что ей, очевидно, трудно было идти, но и тут снова вмешался Воронцов.

— Давайте я, — коротко сказал он, и не дожидаясь ответа, аккуратно подхватил Веру.

Она даже не возмутилась. Только положила голову ему на плечо и тихо вздохнула, будто почувствовала, что с ним безопасно.

Мы подошли к его машине, и, когда он открыл перед нами заднюю дверь, я застыла.

В салоне стояло детское автокресло.

Новое. Надёжное. Точно не случайно оказавшееся здесь. Оно не могло просто "оказаться" в машине одинокого мужчины, у которого своя уже довольно взрослая дочь.

Он поставил его ради Веры.

Ради меня.

Я вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось — от смущения, от растерянности, от чего-то странного, что подступило к горлу и не давало дышать.

— Вы… — я запнулась, не зная, как это вообще прокомментировать. — Это еще зачем?

Он даже не посмотрел на меня. Пристёгивал Веру в кресле, как будто это было самое обычное дело для него.

— Чтобы вам не пришлось держать её на руках в дороге, — спокойно ответил Воронцов. — Это же небезопасно! Вы не в курсе?

Я молча села рядом с Верой. Прикрыла глаза. Сделала глубокий вдох.

В машине было тепло. Спокойно. Словно в этой капсуле — отдельный мир, в котором можно ненадолго перестать быть сильной. Смириться с тем, что рядом есть кто-то, кто хочет помогать.

И я вдруг поняла, что мне с ним очень спокойно. Что с ним я могу вот так — обмякнуть, прикрыть глаза и немножечко отдохнуть.

И это казалось мне опаснее влечения, которое я, если быть до конца откровенной, временами испытывала к нему.

Потому что если я привыкну (а к хорошему привыкаешь моментально) — как потом снова жить без этого?

Когда машина остановилась у подъезда, я тихо произнесла:

— Спасибо. Правда, я не знаю, что еще сказать… Никакие слова не могут выразить моей благодарности…

— Долго же вы сопротивлялись! — покачал головой Воронцов. Потом бросил взгляд на подъезд: — Дальше сами. Я помню, что мне строго-настрого запрещено подниматься наверх.

— Это не потому, что я хочу держать вас на расстоянии, — пробормотала я, не думая о том, насколько двусмысленно эта фраза звучит. — Это из-за Сони. Ей будет неприятно, если со мной вдруг зайдет какой-то мужчина...

— Всё в порядке, — отмахнулся Воронцов. — Я понимаю. Я бы тоже хотел, чтобы мою дочь оберегали от лишнего.

Я взяла на руки Веру, вышла с ней из машины и пошла к двери. Перед тем как исчезнуть в подъезде, оглянулась — он все еще смотрел мне вслед.

Однажды мне все-таки придется признать, что этот мужчина занимает всё больше места в моей жизни...

Я поднялась на лестничный пролет, вызвала лифт и, пока он ехал, выглянула в окно.

Воронцов все еще был там. Но теперь он вышел из машины и смотрел куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом — и тут заметила тень в конце двора.

Денис.

У меня перехватило дыхание. Сердце бухнуло в груди, как камень, и полетело вниз.

Они неотвратимо приближались друг к другу. Вот Денис уже подходит к подъезду, вот Воронцов говорит ему что-то, от чего Денис останавливается резко, как вкопанный.

Я судорожно прижала Веру к себе. Мне хотелось выскочить на улицу, встать между ними, заставить Воронцова немедленно уехать, заставить Дениса немедленно уйти. Но на моих руках была дочка. Горячая, уставшая, беззащитная. Я не могла даже шага ступить резко — не то что вмешаться.

Я прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. Почему он это делает? Зачем вмешивается, если я просила его этого не делать?

Глава 20

Я стояла в темноте подъезда, прижав к себе Веру, в полной растерянности. Я не просто не знала, что делать дальше — я не могла даже разобраться в том, что чувствую прямо сейчас.

Злость.