Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Святые небеса, да что со мной не так? Я не могу, я не буду думать в этом направлении, как бы потрясающе он ни смотрелся в костюме.

Как только мы входим в главный замок, осанка Роуза напрягается. Газовые лампы мерцают вокруг нас, тени на стенах двигаются, словно змеи. Мы проходим через залы, устланные толстыми алыми коврами, стены которых скрыты затейливыми узорами парчи, а потолки украшены люстрами, покрытыми слоем пыли. Замок пришел в упадок — комнаты, которые изначально задумывались как декоративные, перегружены от чрезмерного использования, а нехватка рабочих рук означает, что многое остается нечищеным и неисправным.

Мы стоим посреди руин. Мы — сердце, всё ещё бьющееся внутри трупа, который уже стал хрупким и сухим. Как долго он сможет нас удерживать?

Роуз взял за правило водить меня под локоть, и его хватка на мне — как тиски.

— Если это твое представление о нежности, — говорю я, когда он сжимает локоть так сильно, что становится больно, — то мне жаль твою будущую жену.

— Моя будущая жена будет ненавидеть меня так же сильно, как ты, — мрачно произносит он. Я закатываю глаза, а он притягивает меня ближе. — Тебе нужно быть начеку, Синклер. Мы вот-вот предстанем перед моей матерью.

Я знаю, что он прав, но всё равно говорю:

— Разве она не должна быть мила с невестой своего сына?

Он приближается, вглядываясь мне в глаза.

— Ты мейга, Синклер, а это значит, что она ненавидит тебя, даже несмотря на наши ухаживания. И даже если бы у тебя не было магии, ты далеко не та, кого моя мать выбрала бы для меня.

— Прости, что разочаровываю, — ворчу я.

— Я принц. Родители подобрали бы мне партию из знати, а не какую-то девчонку из приюта.

Я прикусываю язык так сильно, что становится больно.

— Разве ваши дворянские семьи недостаточно выродились от близкородственных браков?

Он сужает глаза.

— Это мир, в котором я живу, и в который ты сейчас входишь. Постарайся хотя бы сделать вид, что ценишь это.

— Элитарный засранец, — бормочу я. Тот хрупкий мир, что мы установили, исчез. Теперь он снова прежний: злобный, помешанный на классовом неравенстве и мерзкий. Неужели он так нервничает из-за ужина с семьей? Разве не я должна нервничать?

Я расправляю плечи и подхожу к двери, ожидая, что он постучит. Он поднимает руку, бросает на меня взгляд и опускает ее.

— Постой, — говорит он. Он делает шаг назад, оценивая мой внешний вид. — Я должен убедиться, что ты выглядишь соответствующе.

Я бросаю на него взгляд, который красноречивее слов говорит о том, что я об этом думаю.

— Снова злишься на меня, Синклер? Я пытаюсь тебе помочь.

— О, так вот чем ты занимаешься? — спрашиваю я, пока он кружит вокруг меня. — А я-то думала, ты проверяешь, не опозорю ли я тебя.

Но он не отвечает. Вместо этого я чувствую его руки у себя в волосах, и мне приходится сдержать тихий вздох. Почему его пальцы сквозь перчатки ощущаются как обжигающий лед? Я чувствую рывок, и мои волосы падают на плечи, освободившись от ленты. Он продолжает кружить, пока не оказывается снова лицом ко мне, и поправляет мои волосы.

— Так лучше, — шепчет он.

Я смотрю на него, разинув рот. Он отступает назад, его взгляд слегка туманится, а татуировка мотылька на его шее подрагивает, когда он сглатывает. Какая-то черта была перейдена, но я не могу точно сказать, какая именно. Он откашливается и снова поворачивается к двери.

— Так, — говорит он. — Пошли.

Он толкает двери, даже не постучав.

Сестры Роуза стоят кольцом по комнате, сбившись в кучки для беседы. Когда мы входим, их глаза устремляются на нас — на меня — и по моей коже бегут мурашки.

В шести принцессах Арагоа — Вистерии, Азалии, Олеандре, Нарциссе, Хемлок и Белладонне — есть нечто глубоко тревожащее. Они все почти одного возраста и слишком похожи друг на друга, двигаются как единое целое, словно у них какой-то общий коллективный разум.

У каждой темные шелковистые волосы, заплетенные и уложенные в элегантные прически, открывающие длинные шеи. У всех одинаково кислое выражение лиц, пока они осматривают нас. Их руки до локтя закрыты шелковыми перчатками, и я мгновенно чувствую себя неуместно. У меня нет шелковых перчаток, но, очевидно, это необходимый атрибут вечернего наряда. Почему Роуз ничего не сказал?

Они смотрят на меня, и я чувствую, что от меня ждут слов. Но мне нечего сказать.

— О боже, кто впустил собаку? — произносит принцесса, стоящая в глубине группы. Она широко улыбается — те же идеальные губы и высокий лоб, что и у Роуза. В том, как она держится, как тела других девушек бессознательно наклонены в ее сторону, как она носит тиару, словно та прирастала к её голове с рождения, чувствуется, что это старшая из сестер Роуза — наследная принцесса Белладонна.

Остальные заливаются восторженным смехом.

— Привет, брат, — заканчивает она.

— Белла, — отвечает Роуз.

Он кладет руку мне на поясницу, будто для защиты… нет, не для защиты. Очевидно, это представление для них. Но затем его большой палец скользит по коже чуть выше края моего платья, там, где ткань встречается с обнаженной спиной — чего принцессы, конечно, не видят, — и у меня перехватывает дыхание. Дрожь пробегает по позвоночнику.

Я должна отстраниться. Я должна хотеть отстраниться. Но не хочу.

— И кого же ты привел с собой? — спрашивает Белладонна.

Прежде чем Роуз успевает ответить, открываются двойные двери на другом конце комнаты.

Королева Мария — величественная, грозная и столь же ошеломляющая, как её сын, — переступает порог. Королева всё еще в трауре по Королю, и об этом говорит не только черное платье, но и вуаль, свисающая с головы, словно древесный мох. Её кожа сероватая, призрачная, почти полупрозрачная, как будто в её лице совсем не осталось крови. Волосы сложно уложены на макушке, так туго стянуты со лба, что я вижу очертания костей её черепа. Она красива, но похожа на мертвеца — темный наряд резко контрастирует с бледной кожей, а скулы и ключицы остро выступают. Недели, прошедшие после смерти Короля, не пощадили её — кажется, она готова занять место рядом с ним.

Принцессы немедленно приседают в реверансах, а Роуз глубоко кланяется. Я неуклюже пытаюсь изобразить некое подобие реверанса, и, подняв голову, обнаруживаю, что взгляд Королевы прикован ко мне. Её выражение