Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Это женщина, которая хочет моей смерти.

— Матушка, — произносит Роуз, и в его голосе нет ни тепла, ни привязанности. — Это Виола Синклер, моя невеста.

Лицо Королевы искажается в фальшивой улыбке.

— Конечно. — Её улыбка становится шире, и я гадаю, для кого она предназначена. Никто в этой комнате не верит, что она довольна. Но она не упоминает, что удивлена нашей помолвке не меньше остальных — она должна делать вид, что Роуз спрашивал её разрешения, иначе рискует показаться матерью, не контролирующей собственного сына.

Я не могу не задаться вопросом, что думают принцессы о том, что мать позволила Роузу жениться на такой, как я, и обсуждали ли они это между собой. Какое оправдание могла придумать Королева?

— Что ж, — говорит Королева Мария.

— Давайте познакомимся с молодой леди, не так ли?

Она делает жест, приглашая семью сесть. Ряд дворецких, выстроившихся вдоль стен, выступает вперед, чтобы отодвинуть стулья от длинного обеденного стола. Я чувствую себя неловко, когда со мной обращаются с таким почтением, поэтому поднимаю взгляд на лицо дворецкого, чтобы сказать «спасибо»… и вздрагиваю, едва не опрокинув стул позади себя.

У дворецкого нет лица.

Я чувствую, как рука Роуза сжимает мой локоть. Я поворачиваюсь к нему и его семье. Дворецкие отошли в сторону — у каждого из них отсутствуют глаза, носы, рты. Их лица бугристые, сплющенные, похожие на куски глины, словно с их голов стерли все черты.

— Боже мой. Вы в порядке, мисс Синклер? — спрашивает Королева.

Я поворачиваюсь к ней. Она уже заняла свое место во главе стола. Выражение её лица доброжелательно. Сестры Роуза улыбаются, едва скрывая смех. Неужели они не видят этих безликих слуг?

Я смотрю на Роуза. Его брови сдвинуты, губы поджаты. Мне кажется, он злится на меня.

— Что ты творишь? — шипит он.

— Я… — Я оглядываюсь на дворецких, но… они нормальные. Что… только что произошло? В голове внезапно становится легко и мутно.

Я смотрю на Королеву. Она приятно улыбается.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — говорю я, беря себя в руки. — Кажется, туфли немного жмут.

— Полагаю, именно так и бывает, когда находишь обувь в мусорном баке, — размышляет Белладонна.

Сестры тихо хихикают, прикрываясь руками в шелковых перчатках. Я хмурюсь, чувствуя себя еще более неловко, когда направляюсь к своему месту.

Но мои мысли замирают на полуслове, когда Роуз тягучим голосом произносит:

— Боюсь, у Виолы мало времени, чтобы заботиться о туфлях, она слишком занята тем, что действительно пользуется своим мозгом.

Это был комплимент или я сплю? Полагаю, он просто играет роль моего любящего жениха.

Шесть пар ядовитых глаз вонзаются в Роуза, и принцесса Вистерия произносит:

— Прошу прощения?

— Не у всех нас такая коллективная выносливость к темам для разговоров, столь захватывающим, как ленточки и ткани, Вистерия, — отвечает он.

Я изо всех сил стараюсь спрятать улыбку, пока Роуз садится рядом со мной, а Вистерия бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Как ты её защищаешь, — принцесса Белладонна выпрямляется на своем стуле рядом с Королевой, когда дворецкие подносят первое блюдо. — Должна сказать, я не была уверена, что действительно верю в вашу помолвку. Особенно с простой девушкой. У тебя всегда была такая неприязнь к ним.

Я ощетиниваюсь. Глаза Белладонны режущие, такие же внимательно-острые, как у Роуза. Это тест, и мы должны его пройти.

Холодный взгляд Роуза встречается со взглядом сестры.

— Виола — другая.

Я стискиваю зубы от этого подтекста. «Другая». Потому что он бы не был пойман мертвым в компании остальных простолюдинов. Святые, мне снова хочется его ударить.

Вместо этого я опускаю взгляд и концентрируюсь на супе. И… что-то шевелится внутри.

Я дергаюсь, отодвигая стул.

Черная точка разрастается в жидкости, пузырясь на поверхности, и жук отчаянно барахтается в зеленоватой массе, перебирая лапками. Мой желудок скручивается от тошноты.

— Что с ней опять не так? — насмешливо спрашивает другая сестра — кажется, Азалия.

— Я не… там… — заикаюсь я, но Роуз и его семья смотрят на меня с тем же сочетанием осуждения и недоумения.

— Ешьте свой суп, мисс Синклер. Иначе повар обидится, — говорит Королева, а затем тише добавляет — Я знаю, что я точно обиделась бы.

Сестры снова заливаются смехом. Неужели никто из них этого не видит? Видит ли Роуз? Может, это какой-то изощренный розыгрыш, чтобы поиздеваться надо мной?

Я проваливаюсь.

Я чувствую руку на своем колене и смотрю на Роуза. Он хмурится, глядя на меня — выражение лица почти доброе.

Хорошо. Если они все хотят играть в эту игру, я тоже буду играть. И я обыграю их.

— Я в порядке, — говорю я. — Просто озноб.

Осторожно беру ложку и опускаю её в миску с супом как можно дальше от жука. Он суетливо направляется к моей ложке, крошечные щетинистые лапки гребут в дымящейся жидкости, но я быстро вынимаю её из миски и делаю глоток, пока не растеряла всю храбрость.

Я заставляю себя не подавиться и приятно улыбаюсь королевской семье. Роуз всё еще странно смотрит на меня.

Еще мгновение, и им становится скучно, они возвращаются к своим разговорам.

Принцесса Олеандра подает голос:

— Матушка, когда у нас будет зимний бал? У меня есть новое платье, которое я мечтаю показать…

Я смотрю на свой суп. Второй жук плавает рядом с первым. Они отчаянно ползают друг по другу, пытаясь выбраться, сцепляются, шевелят усиками. Я делаю вдох, сохраняя невозмутимое лицо.

— О, разве мы не должны устроить бал в честь Роуза, чтобы отпраздновать его помолвку? — говорит принцесса Хемлок, улыбаясь так же злобно, как часто улыбается сам Роуз.

— Это действительно… — начинает Роуз.

— Да брось, Роуз. Неужели ты не хочешь потанцевать со своей невестой на глазах у Двора? Мы все хотим засвидетельствовать твое… счастье.

То, как она это произносит, звучит как обвинение, и я понимаю: вот момент, когда я должна убедительно сыграть свою роль. Проглотив желчь в горле и игнорируя тот ужас, что творится в моем супе, я поворачиваюсь к Роузу и стараюсь смотреть на него с обожанием.

— Я бы с удовольствием потанцевала с тобой, — говорю я.

Его лицо каменеет словно статуя, это прекрасно высеченное мраморное изваяние, которым я не могу не восхищаться. А затем он тянется к моим коленям, берет мою руку и подносит к губам, целуя ее и не разрывая зрительного контакта. Его губы едва касаются моей кожи, словно он намеренно старается не прикасаться ко мне, и я должна была бы почувствовать себя оскорбленной. Вместо этого в этом едва уловимом касании есть что-то, посылающее