Яга на выданье - Азалия Фэйворд

свёрнутым свитком берёсты, на котором, видимо, были записаны его лучшие поэтические шедевры. Каждый удар этим импровизированным оружием сопровождался звонким хлопком и очередным выкриком рифмованной строчки, что вносило в драку элемент полнейшего абсурда.

Третьим претендентом на звание главного романтического гладиатора оказался Дементий – тот самый здоровяк, который накануне плевался жабами, а теперь использовал длину своих непомерно длинных рук, чтобы захватывать сразу нескольких противников в смертельные объятия. Он брал своих товарищей в удушающие борцовские захваты, стягивал их в кучу и с размаху сталкивал лбами, после чего они с остекленевшими глазами плавно оседали в пыль, выбывая из турнирной таблицы под громкие, одобрительные крики моего кота.

И, конечно же, среди этого хаоса продолжал отчаянно биться златокудрый мажор в своих когда-то блестящих доспехах, которые теперь были покрыты глубокими вмятинами, царапинами и грязью, но он упорно полз к победе, кусая соперников за ноги и дёргая их за остатки бород.

Бойня продолжалась добрых два часа, на протяжении которых я сидела на крыльце, вытирая выступающие от смеха слёзы и чувствуя, как у меня болят мышцы живота от непрерывного, судорожного хохота.

Моя поляна теперь напоминала поле битвы после нашествия очень злой и неаккуратной татарской орды: земля была изрыта глубокими бороздами, повсюду валялись обрывки тканей, сломанные шлемы, потерянные сапоги и стонущие, извивающиеся в пыли богатырские тела.

Из тридцати трёх участников этого безумного соревнования на ногах остались стоять лишь пятеро самых стойких, упрямых и абсолютно невменяемых ухажёров, которые тяжело дышали, опираясь друг на друга, и сплёвывали на землю кровь пополам с выбитыми зубами. Ну и ещё тот парень, который и вовсе не принимал участие в этом балагане.

Дядька Черномор, представляющий собой поистине жалкое, но невероятно комичное зрелище, с трудом оторвал себя от земли, опираясь на обломок чьей-то дубины. Шишка на его лбу достигла таких огромных размеров, что, казалось, жила своей собственной жизнью, пульсируя в такт его тяжёлому сердцебиению.

Оба глаза предводителя заплыли роскошными, иссиня-чёрными фингалами, превратив его в огромную, печальную панду, нижняя губа была разбита и комично отвисала, а из некогда роскошной бороды торчали вырванные с корнем клоки чужих волос. Он пошатнулся, сделал неверный шаг в сторону моего крыльца, выпрямился из последних сил и, шепелявя из-за нехватки нескольких передних зубов, торжественно воздел руку вверх, останавливая битву.

– Вфё, братия... Хфатит... – просипел Черномор, размазывая грязь по лицу тыльной стороной огромной ладони. – Турнир... Турнир Влюблённых Фердец объявляется фавершённым! Мы выявили фамых фильных, фамых достойных и фамых целеуфтремлённых мужей, которые докафали фвою готовнофть умереть, но не отфтупить от фвоей любви!

Он с трудом повернулся ко мне, попытался изобразить на своём изуродованном побоями лице галантную, обворожительную улыбку, которая больше напоминала гримасу боли, и широким жестом указал на своих товарищей, стоявших позади него.

Это были именно те самые победители, которые вложили в эту драку все свои силы: тяжело дышащий Путята с разорванной рубахой, изворотливый поэт, гордо сжимающий свой помятый свиток, лопоухий Дементий, чьи длинные руки безвольно свисали вдоль тела, и тот самый любитель золотых доспехов, который сейчас опирался на четвереньки, но всё равно пытался смотреть на меня с обожанием.

– О, владычица... – продолжил Черномор, тяжело опираясь на плечо тяжело дышащего Путяты, который в этот момент пытался незаметно выплюнуть в пыль кем-то выбитый зуб. – Мы, пятеро фамых фтойких, нефокрушимых и фтрастных фитязей, крофью и потом отфоевали шфоё законное, неофпоримое прафо претендофать на тфою благофклонность! Отныне мы будем офаждать крепофть тфоего фердца по фсем прафилам фоинского ифкуффтва, а офтальные три дефятка наших побитых, недофтойных братьеф будут лишь охранять наш лагерь, чифтить наши дофпехи и фсячески прифлуживать нам в фозвышенных, фердечных делах!

Слушая эту пафосную, шепелявую тираду от человека, чьё лицо сейчас напоминало переспелую, побитую градом сливу, я почувствовала, как последние остатки моего ведьминского гнева бесследно растворяются в накатившей волне свинцовой, всепоглощающей усталости. Весь этот сумасшедший день, до краёв наполненный розовыми облаками приворота, летающими котелками, внезапными физиологическими мутациями и массовыми побоищами, окончательно истощил мои душевные и магические резервы, настойчиво требуя немедленной перезагрузки в горизонтальном положении.

– Значит так, гладиаторы недоделанные, герои любовного фронта и прочие жертвы собственного тестостерона, – устало выдохнула я, массируя пульсирующие виски и обводя взглядом эту живописную, тихо постанывающую композицию. – Раз уж вы тут всё равно решили разбить свой романтический табор, устанавливаю строгие, не подлежащие абсолютно никакому обсуждению правила. Лагерь разбивать строго за пределами моего забора, чтобы я вас даже не видела! К избушке без моего личного разрешения ближе чем на десять шагов не подходить, метлу не трогать, кота не нервировать, домового не спаивать! И самое главное – чтобы до самого рассвета на поляне стояла абсолютная, гробовая тишина, иначе я клянусь своей любимой ступой, что превращу вас всех в стадо глухонемых сусликов! Вопросы есть?

Богатыри, даже те, кто всё ещё валялся в пыли, пытаясь дрожащими пальцами нащупать потерянные в драке зубы, синхронно и весьма покорно замотали головами, выражая полнейшее, безоговорочное согласие с моим ультиматумом.

Черномор попытался было снова встать на одно колено, чтобы принести очередную пылкую клятву верности, но его прострелило таким мощным радикулитом после драки, что он лишь сдавленно охнул и остался стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу и держась за поясницу.

Василий Леопольдыч, окончательно убедившись, что бесплатное цирковое представление подошло к своему логическому завершению, грациозно спрыгнул с перил, подошёл к Петровичу и деловито стребовал с домового свой честно выигранный кулёк сушёных карасей.

Хитрый дух, ничуть не расстроившись проигрышу, радостно отсчитал коту рыбку, подхватил свою пузатую бутыль медовухи и, весело насвистывая какой-то хулиганский мотивчик, скрылся за дверью избушки, явно предвкушая продолжение банкета в более спокойной обстановке.

Я бросила последний, полный глубочайшего сочувствия взгляд на богатыря, который всё это время сидел в стороне и уже отложил свой топорик, и теперь молча, с философским спокойствием помогал побитым товарищам подниматься с земли, отряхивая их плащи и умело вправляя вывихнутые суставы.

Этот невозмутимый здоровяк оставался единственным островком адекватности в этом бушующем море безумия, и я мысленно послала ему лучи огромной человеческой благодарности за то, что он хотя бы не пытался посвящать мне корявые стихи.

Развернувшись на каблуках, я решительно переступила порог своей уютной обители, с наслаждением захлопнула тяжёлую дубовую дверь и задвинула все массивные кованые засовы, отрезая себя от этого сумасшедшего внешнего мира.

Я наивно, всем своим измученным сердцем полагала, что, сократив количество активных ухажёров с тридцати трёх до пятерых, я хотя бы