Яга на выданье - Азалия Фэйворд

Когда возмущённый предводитель дружины, дядька Черномор, в очередной раз потребовал ответа за переданный бочонок элитного тёмного пива, Петрович лишь развёл мохнатыми руками в стороны, состроив невероятно невинную физиономию.

– А я вам, касатики мои, никаких гарантий не давал, и договоров мы с вами кровью не подписывали! – ехидно проблеял домовой, прячась за оконной рамой. – Вы спросили, можно ли её сердце завоевать, я сказал, что можно попробовать. А как именно – это уж вы сами кумекайте! С меня взятки гладки, я существо подневольное, в личную жизнь хозяйки не вмешиваюсь! Уж не обессудьте, господа хорошие!

Я наблюдала за всем этим балаганом с высоты своего крыльца, и чувствовала, как вместо веселья, на смену приходит глухое раздражение. И чем дальше, тем всё больше утверждалась в мысли, что все эти грязные методы, подкупы и тайные сговоры вызывают у меня уже стойкое раздражение.

Если уж мужики так одурманены этой случайной магией любви, то могли бы попытаться добиться моего расположения честными, открытыми поступками, а не попытками купить информацию у пьющего домового или задобрить кота дохлыми мышами.

Грязных приёмов я точно не терпела, и если бы кто-то из них рискнул применить ко мне приворот или какую-нибудь хитрость, я бы, не раздумывая, прокляла бедолагу так, что он до конца своих дней квакал бы в болоте на пару с Водяным.

Именно тогда, устав от этого бесконечного шума, хвастовства и звона кольчуг, я решила немного перевести дух и отойти за избушку, где было хотя бы относительно тихо. Обогнув бревенчатый угол, я внезапно замерла, с удивлением наблюдая за совершенно иной, разительно отличающейся картиной.

В стороне от всеобщего романтического помешательства, спокойно и методично трудился один-единственный человек, который не кричал серенады и не размахивал букетами.

Это был тот самый здоровяк, на чьей голове ещё вчера красовался чугунный котелок.

Сейчас он был без своего нелепого головного убора, и я впервые смогла как следует, без лишней суеты, его рассмотреть.

Он был удивительно хорош собой: высокий, статный, с широким разворотом плеч, которые напрягались под тонкой льняной рубахой при каждом движении. В отличие от остальных богатырей, носивших кустистые, неопрятные бороды, его лицо было гладко выбрито, что выгодно подчёркивало упрямый, волевой подбородок и чётко очерченные скулы. Тёмные, чуть вьющиеся волосы падали ему на лоб, но он лишь привычным движением отбрасывал их назад, не прерывая своей работы.

Он молча, без суеты и показухи, чинил старый покосившийся забор, который моя избушка с таким энтузиазмом разнесла в щепки во время своих недавних ночных танцев. Он ловко обтёсывал новые колья, вгонял их в сухую землю тяжёлым деревянным молотом и аккуратно прилаживал поперечные жерди, работая так споро и красиво, что я невольно залюбовалась его уверенными, мужскими движениями. На фоне всей этой ревущей, кривляющейся толпы идиотов он выглядел настоящим оплотом адекватности и спокойствия, выгодно отличаясь своим трудолюбием и не желанием лезть на рожон.

Я тихонько прислонилась к тёплым брёвнам избы, с интересом наблюдая за его работой, и в моей голове промелькнула слегка тревожная мысль. Неужели это я тогда так сильно врезала парню по голове котелком, что у него произошло какое-то магическое замыкание, полностью обнулившее действие моего случайного приворота? Или же он просто от природы такой флегматичный и уравновешенный, что даже магия не заставит его вести себя как клоун?

Вдруг с центральной поляны раздался зычный, недовольный рев предводителя:

– Радимир! А ну бросай свои деревяшки, мать твою богатырскую! Ты что там, совсем умом тронулся?! Мы тут за сердце прекрасной девы бьёмся, стихи сочиняем, а ты заборы колотишь, словно плотник наёмный! А ну иди сюда, покажи свою удаль, не позорь дружину своим молчанием!

Радимир. Значит, вот как его зовут. Имя красивое, звучное, под стать его внешности.

Он на секунду замер, тяжело вздохнул, и я заметила, как он упрямо поджал свои красиво очерченные губы. Было видно, что ему совершенно не нравится то, что происходит на поляне, и что каждый новый выкрик его братьев по оружию вызывает у него чувство глубочайшего стыда. Но он не стал спорить, не стал кричать в ответ или бросаться в драку, доказывая свою правоту, потому что прекрасно понимал суровую воинскую субординацию: главный здесь Черномор, и перечить командиру при всём личном составе – дело гиблое.

Радимир медленно опустил свой тяжёлый молот на землю, отряхнул большие, мозолистые ладони от древесной пыли и наконец-то поднял взгляд, встретившись с моими глазами. В его взгляде не было той приторной, сумасшедшей пелены, которая застилала глаза остальных.

Он смотрел на меня спокойно, глубоко и очень внимательно, словно пытаясь прочитать мои мысли, а затем едва заметно, почти одними уголками губ, улыбнулся мне какой-то своей, очень личной и понимающей улыбкой. Он молча кивнул мне в знак уважения, развернулся и неспешным, тяжёлым шагом направился к своей шумной, обезумевшей от любви дружине, оставляя меня в состоянии глубочайшей задумчивости.

Эта осада обещала быть не только громкой и абсурдной, но и невероятно изматывающей. Однако среди всего этого беспредела и всеобщего помешательства появился один человек, за которым мне внезапно захотелось наблюдать с особым, нескрываемым интересом. И если эти горе-женихи думают, что могут взять меня измором или подкупом, то они очень сильно ошибаются. Настоящая битва за Тьмутаракань только начинается, и я ещё посмотрю, чьи нервы окажутся крепче: мои ведьминские, или их богатырские!

Глава 23.

Глава 23.

В этом безумном паломничестве к самому центру моей измученной нервной системы проходил весь долгий, бесконечно тягучий день, не принося абсолютно никаких утешительных результатов.

Я сидела за массивным деревянным столом, обхватив голову руками и яростно потирая ноющие виски, пока перед моими глазами расплывались витиеватые рунические строчки из огромного медного гримуара.

На протяжении многих часов я методично, страницу за страницей, прочёсывала древние тексты в поисках хотя бы крошечной зацепки, способной снять этот проклятый тотальный приворот с осаждающей нас дружины. Но книга словно издевалась надо мной, предлагая всё что угодно, кроме нужного рецепта.

Попадались подробнейшие инструкции по лечению облысения у речных троллей, детальные схемы по выведению бородавок с лягушачьих лапок и даже сложный ритуал по возвращению памяти контуженным Лешим, но о том, как расколдовать тридцать двух обезумевших от любви бронированных мужиков, не было ни единого, даже самого захудалого словечка.

Я устало вздохнула, чувствуя себя абсолютно выжатым лимоном, и прекрасно понимала, что с этим всем безобразием нужно срочно что-то делать, потому что наша спокойная жизнь