Яга на выданье - Азалия Фэйворд

некоторой долей опасения ожидала, что вид изуродованного товарища отрезвит остальную дружину и заставит их убраться подобру-поздорову, но я наивно недооценила масштаб поразившего их безумия.

Стоило мне выйти на крыльцо с чашкой горячего травяного отвара, как из толпы женихов, расталкивая конкурентов локтями, вырвался другой пылкий претендент, решивший, что путь к сердцу ведьмы лежит исключительно через высокое искусство поэзии.

Он упал на одно колено прямо в пыль, воздевая руки к небу, и начал декламировать такие невыносимо дурацкие, пошлые и корявые стишки с рифмами уровня “любовь-кровь” и “моя-твоя”, что у меня натурально чуть уши в трубочку не свернулись.

– Твои глаза как два болота, в которых тонет бегемот! К тебе бежать мне так охота, чтоб целовать твой сладкий рот! – орал этот горе-поэт на всю поляну, счастливо улыбаясь и ожидая, что я прямо сейчас брошусь ему на шею в слезах умиления.

Моя рука с чашкой замерла в воздухе, я брезгливо поморщила нос и щёлкнула пальцами свободной руки, посылая в него короткий импульс бытовой магии В ту же секунду с его головой происходит нечто невообразимое.

Из обоих ушей этого рифмоплёта с громким хлопком, напоминающим выстрел из детского пугача, выстрелили густые пучки рыжих куриных перьев, которые начали смешно топорщиться во все стороны, превращая его голову в подобие взъерошенной наседки.

Но самое смешное началось, когда он попытался продолжить своё романтическое представление, потому что вместо слов из его рта начало вылетать громкое, паническое птичье кудахтанье.

– Ко-ко-ко! Ты словно солнце, ко-ко-ко-куда-ах! Светишь мне в моё око-ко-ко-конце, куд-кудах, моя любовь! – невозмутимо выдал пернатый ухажёр, совершенно не смущаясь своего нового птичьего акцента, вдобавок гордо расправив грудь, словно он только что прочёл шедевр мировой литературы.

Я тихонечко сползла по деревянному столбу крыльца, попутно выдав наружу нервный, слегка истеричный смешок, но этот хит парад мутантов и не думал останавливаться на достигнутом.

Третий богатырь, вдохновлённый смелостью своих сотоварищей и совершенно игнорирующий их новые физиологические особенности, бросился к лестнице, намереваясь подарить мне какое-то золотое колечко, которое он судорожно сжимал в своей огромной ладони.

Он протянул ко мне руку, и я, спасая своё личное пространство, рефлекторно выставила вперёд ладонь с защитным заклинанием-отражателем, которое, впитав в себя слишком много моего раздражения, сработало немного не так, как планировалось.

Как только магический щит коснулся его пальцев, они стремительно побледнели, вытянулись, покрылись фиолетовой скользкой кожей и обрасли рядами влажных, причмокивающих присосок, превращая добра молодца в извивающегося осьминога.

Здоровяк удивлённо моргнул, глядя на свои новые скользкие конечности, которые теперь жили своей собственной жизнью, присасываясь к деревянным перилам с громким, чавкающим звуком. Но даже это не смогло охладить его пыл. Он поднял на меня свой влюблённый взгляд и с невероятной нежностью попытался погладить деревянный столбик своими новыми конечностями, словно это моё плечо.

– О, владычица моего сердца! Позволь мне обнять тебя этими сильными, нежными руками, чтобы никогда больше не отпускать! Шлёп-шлёп-шлёп! – приговаривал он, отдирая присоски от дерева и счастливо вздыхая, не видя в своём превращении абсолютно никаких проблем.

Буквально за пару часов наш некогда грозный и пафосный богатырский начал напоминать самый настоящий, гастролирующий цирк уродцев, в котором собрались жертвы самых нелепых магических экспериментов.

Я сидела на ступеньках крыльца, обхватив колени руками, и просто не могла перестать злорадно хихикать, наблюдая за этим абсурдным и невероятно комичным представлением, которое разворачивалось на моей поляне.

Справа от меня Путята с поросячьим пятачком, смешно похрюкивая, пытался сплести своими огромными ручищами венок из одуванчиков; слева поэт с куриными перьями из ушей, хлопая себя по бокам, громко кудахтал комплименты моей фигуре; а прямо по курсу здоровяк с щупальцами вместо пальцев пытался изящно поднять упавший щит, но присоски намертво прилипшие к металлу, заставляли его смешно дёргать руками.

И самое поразительное во всём этом безумии заключалось в том, что они ВСЁ РАВНО любили меня до одурения, смотрели преданными, щенячьими глазами и совершенно не замечали, во что превратились, потому что магия приворота ослепила их намного сильнее, чем мои проклятия изуродовали их внешность.

Комизм ситуации зашкаливал настолько, что Васька, вышедший на крыльцо проверить обстановку, снова едва не упал в обморок от хохота, дрыгая задними лапами, а из-за окна доносился уже не просто бульканье Петровича, а его заливистый, задыхающийся смех, перемежающийся стуком бутылки о подоконник.

Даже сама избушка на курьих ножках, явно одобряя мои педагогические методы и проникшись атмосферой этого фрик-шоу, начала мелко-мелко подрагивать всем срубом, издавая звуки, подозрительно похожие на сдавленное куриное квохтание.

Единственный, кто сохранял абсолютное хладнокровие и человеческий облик в этом дурдоме – это Радимир, который сидел чуть поодаль на бревне, обтёсывая какую-то деревяшку, и лишь изредка бросал на своих изуродованных братьев по оружию долгие, сочувственные взгляды, тихо покачивая головой.

Он перевёл свой спокойный взор на меня, наши глаза снова встретились, и я увидела в них не магическое обожание, а ироничное понимание всей глубины того позора, в который скатилась его хвалёная дружина.

И в этот момент я поняла, что моя жизнь в Тьмутаракани, возможно, и не будет такой уж скучной и предсказуемой, как мне казалось в самом начале, потому что перевоспитывать этот хрюкающий, кудахчущий и чавкающий присосками спецназ – дело невероятно забавное и поднимающее настроение.

Глава 24.

Глава 24.

Наступившее утро следующего дня принесло в нашу Тьмутараканьскую резиденцию относительное, но всё же весьма подозрительное затишье, которое обычно предвещает грандиозную бурю.

Я сидела на своём любимом резном крылечке, неторопливо попивая свежезаваренный травяной сбитень и с нескрываемым ехидством наблюдая за тем, как изуродованные моими ночными проклятиями женихи пытаются привести свой лагерь в божеский вид.

Путята, чей розовый свиной пятачок смешно подёргивался при каждом вдохе, усердно пытался вычистить грязь из-под ногтей, в то время как бедолага с осьминожьими щупальцами вместо пальцев безуспешно старался зашнуровать свои кожаные сапоги, оглашая поляну громким, разочарованным чавканьем присосок.

Вся эта картина вызывала у меня стойкое чувство педагогического триумфа, но я даже не подозревала, что настоящая, куда более изощрённая и жестокая воспитательная работа уже идёт полным ходом, причём без моего непосредственного участия.

Василий Леопольдыч, мой роскошный, пушистый и невероятно злопамятный фамильяр, вальяжно возлежал на широком деревянном подоконнике, задумчиво щуря свои огромные жёлтые глазища на суетящуюся внизу толпу бронированных мужиков. Внезапно его уши-локаторы нервно дёрнулись, ноздри хищно расширились, втягивая утренний воздух, а на кошачьей морде отразилось такое сложное сочетание ледяного узнавания и кровожадного восторга, что я невольно поперхнулась своим горячим напитком