Ботанический сад в чашке - Лина Ровак

— Я тоже тебя люблю, — сказала она.

И он поцеловал ее. Не так, как раньше. Не игриво, не соблазняюще, не в шутку. А глубоко, медленно, с чувством, которое говорило: вот оно. То самое. То, ради чего стоило снимать броню.

Когда они наконец оторвались друг от друга, музыка все еще играла. Саксофон выводил последнюю, щемящую ноту. Арина уткнулась лицом в плечо Дэна и закрыла глаза.

— Знаешь, — пробормотала она в его рубашку — Кажется, я готова к новому коктейлю.

— Какому?

— «Наше утро». Ты обещал мне «наше утро». И «наши вечера». И «наши дни». Я хочу их все.

— Они твои, — сказал он, обнимая ее крепче — Уже твои. Все.

И они стояли в пустом баре, в полумраке, под джаз, и это был лучший коктейль, который им когда-либо доводилось пробовать.

Даже без огня.

Глава 14. После признания

Они вернулись в квартиру Арины далеко за полночь. Улицы уже опустели, и только редкие такси шуршали шинами по асфальту. В баре остался запах горелого полотенца, два пустых бокала из-под «Голубой лагуны» и тишина. Та особенная тишина, которая наступает после важных слов.

Арина открыла дверь и первой вошла в квартиру. Дэн за ней. Он закрыл дверь на замок медленно, с тихим щелчком, который прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Или как точка в конце предложения. Или как обещание.

В квартире было темно, только уличный фонарь за окном рисовал на стене желтые прямоугольники. Вентилятор на потолке все еще лениво вращался, перемешивая теплый августовский воздух. Герань на подоконнике пахла лимоном. И где-то в углу, в своем террариуме, тихо прорастали семена ризантеллы. Подземной орхидеи, которая еще не знала, что сегодня ночью что-то изменится не только в ее субстрате.

Арина повернулась к Дэну. Он стоял у двери и смотрел на нее не двигаясь, не говоря. В полумраке его глаза казались совсем темными, но она знала их настоящий цвет. Цвет крепко заваренного чая. Цвет кофе, который он варил ей каждое утро. Цвет всего, что стало ей дорого за эти полтора месяца.

— Ты нервничаешь, — сказал он тихо.

— Нет, — она покачала головой — Уже нет. Там, в баре, да. А здесь нет. Здесь я дома.

— Я тоже, — сказал он и сделал шаг к ней.

Один шаг. Потом еще один. Он не спешил. Он вообще редко спешил, этот человек, который умел ждать, когда кофе прольется ровно двадцать семь секунд, когда молоко нагреется до шестидесяти пяти градусов, когда она будет готова. Он двигался к ней так, будто у них впереди была целая вечность.

Его руки коснулись ее лица. Ладони были горячими. У него всегда были горячие ладони, она заметила это еще в первый день, когда он пожал ей руку над барной стойкой. Пальцы обхватили скулы, большие пальцы легли на виски, и он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Я тебя люблю, — сказал он в ее кожу.

— Я знаю, — ответила она — Ты уже говорил.

— Я буду говорить это часто. Привыкай.

И он поцеловал ее не так, как в баре. Там был поцелуй-признание, поцелуй-прыжок в воду. Здесь был поцелуй-возвращение. Медленный, глубокий, как будто он вернулся домой после долгого путешествия и теперь узнавал знакомые черты. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он целовал ее верхнюю губу, потом нижнюю, потом уголки рта, те самые, которые она всегда кусала, когда нервничала.

Ее руки легли на его плечи, потом скользнули выше, на шею, на затылок. Она запустила пальцы в его волосы и слегка потянула, высвобождая их из пучка. Резинка упала на пол. Волосы рассыпались по плечам. Длинные, чуть волнистые. Она пропустила их сквозь пальцы и почувствовала, как он выдохнул горячо и прерывисто ей в губы.

— Тебе идет, — прошептала она.

— Что?

— Быть без резинки. Ты похож на пирата. Или на поэта.

— Я бармен.

— Бармен-пират-поэт. Мой любимый гибрид.

Он усмехнулся и снова поцеловал ее, на этот раз глубже. Его руки скользнули с ее лица вниз по шее, по плечам, по рукам. Он касался ее так, будто изучал рельеф незнакомой местности. Каждый изгиб. Каждую косточку. Каждую родинку. У нее была родинка на левом плече. Он помнил, он заметил ее еще в тот день, когда учил ее темперовать кофе. Тогда он едва удержался, чтобы не коснуться ее. Теперь не удерживался.

— Я хочу тебя, — сказал он, отрываясь от ее губ, и голос его был ниже обычного — Но я не хочу торопиться. Если ты не готова, то мы можем просто лечь спать. Я могу просто обнимать тебя. Мне этого достаточно.

— Дэн.

— М?

— Я готова. Я была готова, наверное, с того дня, когда ты научил меня рисовать сердечко на кофе.

— Это было «абстрактное сердечко».

— Это был ты, — сказала она — Ты стоял за моей спиной, держал мою руку и дышал мне в затылок. И я уже тогда знала.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом взял ее за руку нежно, но уверенно, и повел в спальню. Они шли через темную квартиру, и их тени двигались по стенам, как два дерева, сплетающиеся кронами.

В спальне было светлее. Фонарь за окном светил прямо на кровать. Арина остановилась и вдруг почувствовала, как сердце начинает биться чаще. Не от страха. От предвкушения.

Дэн встал напротив нее. Положил руки ей на плечи.

— Можно? — спросил он, берясь за край ее платья.

— Можно.

Он поднял платье вверх. Медленно, сантиметр за сантиметром. Ткань скользнула по ее бедрам, по талии, по груди, зашуршала над головой и упала на пол. Арина осталась стоять перед ним в одном белье. Простом, хлопковом, без кружев и претензий. На секунду она почувствовала укол неловкости. Надо было надеть что-то более красивое, более сексуальное, более...

— Ты прекрасна, — сказал он, и неловкость исчезла.

Он не раздевал ее дальше. Вместо этого он начал целовать ее плечи. Его губы двигались по ее коже, оставляя влажные дорожки. Ключицы. Шея. Ямочка между ключицами, где пульс бился чаще всего. Он задержался там. Целовал, слегка прикусывал, проводил языком. Арина закрыла глаза и откинула голову назад.

— Ты дрожишь, — прошептал он в ее кожу.

— Это, потому что ты...