Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман

Эдвард молчал, переваривая услышанное. Судьба, ведомая рукой волхва и силой амулетов, вновь сводила его с теми, с кем он когда-то делил хлеб и кровь.

На рассвете, когда туман ещё цеплялся за шпили Вюрцбурга, барон фон Вальд вручил путникам пергамент, скреплённый тяжёлой печатью из зелёного воска. Это была грамота самого архиепископа Адальберона Реймского — человека, чьё слово весило больше серебра и чья мудрость возвела Гуго Капета на престол. В Реймсе и далёко за его пределами это имя заставляло склонять головы даже самых строптивых владетелей бенефициев.

С этим негласным щитом Эдвард и Мойра вновь пустились в путь. Теперь их целью был Квентовик — богатый торговый порт на берегах Ла-Манша, оплот верного друга и побратима Эдварда, графа Понтье.

Им предстояло пройти по живому шву разрывающегося христианского мира, пересекая границы трёх земель: суровую и традиционную Франконию, верную старым обычаям; рождающуюся в муках и интригах Капетингскую Франкию, где каждый замок мог стать либо кровом, либо ловушкой; и, наконец, вольные, пропахшие солью и дёгтем порты Ла-Манша, где ковались судьбы торговых путей.

Дорога к морю манила прохладой и надеждой, но Эдвард знал: чем ближе они к Квентовику, тем пристальнее за ними будут следить глаза тех, кто недоволен новым королём и его преданными вассалами.

Дорога к побережью становилась всё более людной, но и более опасной. Воздух уже полнился едва уловимым дыханием большой воды, когда на горизонте показались серые башни застав, охранявших подступы к Квентовику.

Они едва миновали густую дубовую рощу, как путь им преградил отряд всадников. Кони под ними были крепкогрудыми, поджарыми, с густыми гривами и горячим нравом, а доспехи воинов сверкали чистотой, отражая холодное солнце севера. На плащах патрульных красовался герб — знак дома Понтье.

— Стоять! — выкрикнул предводитель, молодой рыцарь с дерзким взглядом, осаживая коня прямо перед Эдвардом. — Вы вступаете в земли верного вассала короля Гуго. Кто вы такие и что за люди в вашем окружение? Нынче не то время, чтобы пропускать вооруженных чужаков без допроса.

Эдвард медленно, не делая резких движений, опустил капюшон. В его глазах не было страха, лишь спокойная уверенность того, кто ступает на дружественную землю, где клятвы имеют вес и надёжен кров на долгой дороге к дому.

— Передай своему господину, — голос Эдварда прозвучал твёрдо, перекрывая фырканье коней, — что тот, с кем он делил последний кусок хлеба под стенами цитадели Меллана, омываемого водами Сены и чью спину прикрывал на «поле боя» под Ланом, вернулся из земель восточных. Я — Эдвард, и я ищу своего брата по крови, графа Понтье.

Рыцарь на мгновение опешил, вглядываясь в черты лица путника, но всё еще медлил, положив руку на рукоять меча. Тогда Эдвард достал из-за пазухи пергамент с печатью архиепископа Адальберона.

— И если слова побратима тебе мало, — добавил он, разворачивая грамоту, — взгляни на это. Печать Реймса не терпит долгого ожидания на большой дороге.

Увидев изумрудный воск и знакомые начертания архиепископа, рыцарь мгновенно изменился в лице. Он спешился, коротким жестом приказав своим людям опустить копья.

— Простите мою ретивость, господин, — он склонил голову в коротком, но уважительном поклоне. — В эти дни предательство бродит по дорогам чаще, чем честные люди. Мой граф в Квентовике, он готовит флот по указу короля. Позвольте нам сопровождать вас. Он не поверит своим глазам, когда увидит, кого принесло в дорожной пыли!

Отряд тронулся в путь, теперь уже под защитой королевских вассалов. Мойра, ехавшая чуть позади, видела, как расправились плечи Эдварда. Здесь, в этих суровых землях, он был не просто странником, а человеком, имеющим имя и силу.

Хокон. По следам Мойры.

Хокону пришлось не сладко.

С тех пор как буря разметала море и стёрла с горизонта каргу беглецов, он со своими людьми облазил все берега Дании — от ветреных кос до тихих бухт, где солёная трава ложится под порывами западного ветра. Они переворачивали выбеленные морем доски, вглядывались в тёмные пятна на песке, расспрашивали рыбаков и купцов. Но море, как упрямый скальд, хранило свою тайну.

И вот однажды к нему явился гонец от Свейна, измученный, с солью на плаще и тревогой в глазах.

— Недалеко от Хадебю, — сказал он, — на побережье найдены обломки карги.

Хокон медленно выпрямился.

Хадебю… — древний торговый узел, где сходятся пути северных и южных морей, где каждая пристань знает цену серебру и крови. И там же — развилка судьбы.

От берега близ Хадебю дорога расходится надвое:

— к поселениям данов, под защиту знакомых ярлов; — или через земли вендов — мрачные леса и зыбкие гати — к далёкой Ладоге, к краю, где дом беглецов.

Хокон вышел к воде. Фьорд Вайле лежал тяжёлым свинцовым зеркалом, отражая низкое небо. Он долго смотрел на прилив, будто желая прочесть в нём ответ.

— Готовить драккар, — произнёс он наконец.

И в этих словах было больше, чем приказ. Это был вызов морю.

Люди задвигались быстро и слаженно: проверяли клёпки, подтягивали канаты, смолили швы. Щиты заняли свои места вдоль бортов, словно молчаливые свидетели предстоящей погони.

Если карга разбилась у Хадебю — значит, судьба уже ступила на сушу. Но пошла ли она к данам… или в сторону вендских лесов, где дорога к Ладоге тянется долгими днями и ночами?

Драккар мягко коснулся воды.

И Хокон понял: теперь решать будет не только его воля — но и ветер.

Море лежало перед Хоконом тёмным и холодным, как сталь вынутого клинка. Драккар уже готовили к выходу, люди работали молча — каждый знал, что промедление ныне равносильно гневу.

Но не моря он страшился.

Он думал о Свейне.

Свейн зверел с каждым днём. Не гневался — нет, гнев был бы легче. В нём росла та молчаливая ярость, что копится в вожде, привыкшем повелевать судьбой, но внезапно утратившем власть над своими планами из-за одной-единственной женщины.

Мойры.

Свейн не кричал. Не угрожал. Он лишь смотрел — и от этого взгляда у Хокона стыла кровь. С каждым рассветом требования становились жёстче.

— Ты не вернёшься без вести о ней. — Ты не станешь отдыхать, пока не найдёшь след.

И Хокон не ел, когда люди ели. Не спал, когда костры гасли. Он шёл вдоль берегов, пока ноги не начинали дрожать. Он слушал рассказы рыбаков до хрипоты в горле. Он вглядывался в обломки древесины так, словно они могли заговорить.

Свейн требовал не поисков — он требовал чуда.

А чудес море не даёт.

Хокон опёрся на борт драккара и