Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём - Марьяша Ришелье

я, — когда сестра вернётся, я ей всё расскажу. Про эльфа и орчиху. Про нимфу и оборотня. Про вампиршу и полудракона. Про сирену и тритона. Про некроманта и готессу. Про герцога и фею. Про русала и Урсулу.

— И про нас? — тихо спросила Эмили.

— И про нас, — я прижал её к себе. — Обязательно. Про нас — в первую очередь.

Она улыбнулась. И в свете сияющих икринок её улыбка была прекраснее всего на свете.

Глава 21: Баба Яга, или Любовь до хруста

Я почти закончил. Почти. Ещё полчаса — и офис сиял бы как новенький. Бумаги разобраны, анкеты рассортированы, пятно от чая на стене замазано, вмятина от подсвечника зашпаклёвана. Я даже протёр пыль на подоконнике — впервые с тех пор, как сестра уехала в отпуск. Эмили ушла домой час назад, и я всё ещё чувствовал тепло её прощального поцелуя на щеке.

«До завтра, Рейгер», — сказала она. Не «господин Рейгер». Просто Рейгер.

Я стоял посреди офиса, держа в руках метлу, и улыбался как идиот. Скоро должна вернуться сестра. Я представлял, как она войдёт, увидит идеальный порядок, просмотрит отчёты... и упадёт в обморок. Потому что отчёты были... впечатляющими. От полуволка и нимфы до русала и Урсулы. И бонусом — двести сорок семь икринок.

— Ну что, сестрица, — пробормотал я, поправляя стопку бумаг, — кажется, я справился.

И в этот момент дверь открылась.

Медленно. С жутким, протяжным скрипом. Так скрипят двери в домах с привидениями. Так скрипят крышки гробов в дешёвых страшилках. Так скрипит сама судьба, когда она готовит тебе очередную подлянку.

Я обернулся. И замер. Метла выпала из моих рук.

На пороге стояла Баба Яга.

Настоящая. Из сказок. Из детских кошмаров. Из тех историй, которыми пугают непослушных детей: «Не будешь кашу есть — придёт Баба Яга и утащит тебя в избушку на курьих ножках!» Только это была не страшилка. Это была реальность. И она стояла в дверях моего офиса.

Старая. Очень старая. Сморщенное лицо, похожее на печёное яблоко, забытое в духовке на пару столетий. Длинный крючковатый нос, который почти касался подбородка. Маленькие глазки, горящие жёлтым, хищным огнём. Седые волосы, торчащие из-под чёрного платка, завязанного узлом на лбу. И клыки. Жёлтые, кривые, но всё ещё острые клыки, которые скалились в ухмылке.

Одета она была в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогим платьем. В одной руке она держала клюку — корявую, сучковатую, с набалдашником в виде черепа какой-то мелкой зверушки. За её спиной угадывался силуэт чего-то большого, деревянного, на двух ногах. Избушка. Она припарковала избушку у входа в офис. На курьих ножках. Прямо на мостовой.

— Мне ну-у-ужен му-у-уж, — произнесла она. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. И тягучим, как патока. Каждое слово она растягивала, смакуя, словно пробовала на вкус.

Я сглотнул.

— Простите? — мой голос, к чести моей, почти не дрожал. Почти.

— Муж, — повторила она, делая шаг вперёд. Клюка стукнула об пол. Где-то в углу треснула штукатурка. — Молодой. С мускулами. И прессом. Все восемь кубиков. Такие, чтоб стирать на них можно было.

— Стирать? — переспросил я, чувствуя, как мой мозг отказывается обрабатывать информацию.

— Бельё, — пояснила она. — Я люблю стирать бельё на мужском прессе. Это моя... слабость. Хобби. Фетиш, если угодно. У меня коллекция стиральных досок, но они все холодные. А мужской пресс — тёплый. И рельефный. Идеально для стирки.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В моей голове пронеслась вся моя жизнь. Война. Разведка. Василиски. Баронесса Ивергаль. Орчиха Грымза. Некромант с его зомби-джазом. Русал с двести сорока семью икринками. Я думал, что видел всё. Я ошибался.

— Лет двадцати, — продолжала Баба Яга, загибая пальцы. Пальцы были костлявыми, с жёлтыми ногтями. — Любящий. Развратом чтобы занимался. И чтобы в процессе не кричал, а в глаза мне смотрел. И целовал. Взасос.

— Взасос? — слабым голосом переспросил я.

— Взасос, — подтвердила она. — С языком. Без этого какая любовь? И чтоб налево не гулял. А то надоели мне все эти... к профурсетке Василисе сбегают. Приходится съедать.

— Съедать?!

— В воспитательных целях. Я же Баба Яга. У нас, у ягинь, традиция: если муж изменил — мы его съедаем. С кашей. Или с грибами. В зависимости от сезона.

Я медленно попятился к столу. Рука нашарила край столешницы. Хорошо. Твёрдая поверхность. Реальность. Я не сплю. Это происходит на самом деле.

— И чтоб характер послушный был, — добавила она, делая ещё один шаг вперёд. Её глаза впились в меня. Жёлтые. Голодные. Изучающие. — Иначе я его тоже съем. Как прошлых. У меня было три мужа. Все изменяли. Все с Василисой. Все были съедены. Я начинаю думать, что Василиса — это не имя, а профессия.

— Уважаемая... эм... госпожа Яга, — начал я, пытаясь сохранить остатки профессионализма, — наше агентство, конечно, радо помочь, но...

— Ты подходишь, — перебила она, и её клыкастая улыбка стала шире.

В офисе повисла тишина. Такая тишина, какая бывает перед землетрясением. Или перед цунами. Или перед тем, как тебя съедят с кашей.

— Я?! — мой голос предательски дал петуха.

— Ты. Рыжий. Жилистый. Наглый вид — это мне нравится. Люблю дерзких. Они вкуснее. Особенно после маринования в собственном страхе.

— Я не подхожу! — выпалил я, пятясь. — Мне двадцать девять!

— Двадцать девять? — она нахмурилась. — Староват. Я просила до двадцати. В двадцать девять пресс уже наверняка сморщился.

— Сморщился! — с готовностью подтвердил я. — Вообще внутрь провалился! Стирать не выйдет! Желе, а не пресс! Кисель! Каша манная!

Баба Яга подозрительно прищурилась. Её клюка стукнула об пол ещё раз.

— Покажи.

— Что?!

— Пресс. Покажи. Я должна убедиться.

— Я... я не могу!

— Почему?

— Потому что... потому что я стесняюсь! И потом, у меня справка есть! Медицинская! От военного врача! «Пресс отсутствует по причине списания за ненадобностью»!

— Врёшь, — она сощурилась ещё сильнее. — У тебя наглый вид. А у наглых всегда хороший пресс. Это закон природы. Наглая морда — рельефный живот. Проверено веками.

— У меня исключение! Я — генетическая аномалия! Мутация! Меня в детстве уронили! На живот! Он с тех пор плоский! Как доска! Как стиральная доска, только без рёбрышек!

Баба