Золушка. Перезагрузка - Ямиля Нарт

Я осторожно нанесла порцию мази на воспаленные руки Инны. Женщина тихо вздохнула — пронзительный зуд, мучивший ее неделями, на мгновение отступил, сменившись коротким, но таким желанным ощущением прохлады.

— Лучше? — спросила я, переходя к осмотру Мило. Мальчик, уже немного привыкший ко мне, доверчиво подставил свою воспаленную щеку.

— Да... Немного... Словно жар спал на пару градусов, — прошептала Инна, с надеждой разглядывая свою кожу. — Но эти страшные мокнущие корочки... Это ведь и правда не заразно? Все, к кому я подходила, шарахались, плевались... Говорили, что это проказа или порча.

— Нет, Инна, абсолютно не заразно, — твердо ответила я. — То, что у вас с сыном — это экзема.

Инна смотрела на меня с широко раскрытыми глазами, впитывая каждое слово.

— Экзема? — переспросила она, пробуя новое слово на вкус. — А что это?

— Это воспалительное заболевание кожи, — я села на табурет рядом. — Оно не инфекционное, а значит, вы не можете никого заразить, и никто не заразил вас. Оно возникает из-за сбоя внутри самого организма. Представьте, что кожа — это крепкая стена, защищающая нас от всего мира. Но у вас и у Мило эта стена от природы немного слабее, более проницаемая.

— Из-за меня? — в голосе Инны прозвучала вина. — Это я... испортила ему кожу?

— Нет, — я мягко, но твердо положила руку на ее запястье. — Вы ни в чем не виноваты. Это предрасположенность. Она часто передается по наследству. Она могла бы никогда не проявиться, если бы не появилась причина.

— Какая?

— То, что заставляет болезнь проснуться. В вашем случае, я почти уверена, их было два. Первый — это ваша работа. Постоянный контакт с порошками, химикатами, красками... они разрушали и без того слабый защитный барьер вашей кожи. Это называется профессиональная экзема.

Инна кивнула.

— А второй? — робко спросила она.

— Неблагоприятная психоэмоциональная обстановка: переживания, страх, бессонница... Нервная система тесно связана с кожей. Ваше тело буквально кричало о помощи через эти высыпания.

— А почему она мокла и гноилась? У Мило особенно... — ее голос дрогнул. — Это выглядело так ужасно.

— Это основная и самая опасная проблема при экземе, особенно у детей, — лицо моё стало серьезным. — Через поврежденную, воспаленную кожу, которую к тому же постоянно расчесывают, легко проникает инфекция. Крошечные, невидимые глазу бактерии вызывают нагноение. Это называется вторичное бактериальное инфицирование. Моя мазь борется сразу с тремя вещами: снимает воспаление, убивает те самые бактерий и... — я взяла баночку с мазью, — ...и укрепляет тот самый защитный барьер, помогая коже восстановиться. Но это только самое начало. Сейчас наша главная задача — подсушить эти мокнущие участки, чтобы остановить инфекцию. На это уйдет время.

— Значит... она может вернуться? Даже если станет лучше? — в голосе Инны снова зазвучал страх. — Если мы уйдем отсюда, если я снова начну нервничать...

Я вздохнула, стараясь быть максимально честной.

— Эта болезнь коварна и может вернуться. Да, стресс, новая встреча с агрессивными химикатами, неправильная еда... всё это может вызвать новое обострение. Полное излечение... маловероятно. Но теперь вы будете знать своего врага в лицо. Мы не будем его бояться. Мы научимся держать болезнь под контролем.

Инна сжала мою руку своими, еще больными, но уже ощутившими первое облегчение пальцами.

— Спасибо вам, мисс, — выдохнула она. — Если бы не вы… Я не знала что делать.

Я оставила ее с сыном отдыхать и тактично удалилась, хотя мне было жутко интересно узнать ее историю — как она оказалась одна с ребенком в такой ситуации, где училась, работала, какие зелья варила… Но я понимала, что сейчас главным лечением для девушки был отдых, и отложила расспросы на время.

Вечер того дня выдался тихим и прохладным. Я сидела на ступеньках крыльца Лунной Дачи, завернувшись в грубый шерстяной плед, и смотрела на темнеющее небо, в котором зажигались первые, самые яркие звезды. Где-то внутри дома, в маленькой комнатке под самой крышей, уже обустраивалась Инна со своим маленьким сыном. Виктор возился с самоходкой, проверяя механизм после долгой поездки. С кухни доносились приглушенные голоса Кевина и миссис Дженкинс и запах вечерней трапезы.

А я чувствовала странную, гнетущую пустоту. Сегодняшняя победа — подписанный контракт, унижение мачехи — внезапно показались ужасно незначительными. Я думала о своем прошлом мире. О теплом душе в чистой кафельной ванной, о бесконечном выборе косметики в стройных стеклянных баночках, о возможности заказать суши на ужин после тяжелого дня одним касанием к экрану смартфона. О простых, привычных удобствах, которых здесь не было и, возможно, никогда не будет.

Здесь была грязь, тяжелый физический труд, враждебность и постоянная борьба за выживание. Руки болели от непривычной работы, спина ныла, а в голове вечно крутились тревожные мысли о деньгах, долгах и скрытых угрозах.

Накатила волна тоски. Острого, почти физического желания вернуться домой. К своей жизни. К Алине Воронцовой. К ее планам, ее карьере, ее уверенности в завтрашнем дне.

Я закрыла глаза, позволив этой тоске накрыть себя с головой. Я грустила по своей потерянной лаборатории с ее стерильным блеском, своему уютному дивану, на котором можно было раскинуться с ноутбуком, своим духам с грейпфрутом, которые я так любила. Я грустила по своим друзьям и близким. Грустила по самой себе — прежней, уверенной и состоявшейся.

Но слезы, как это всегда и бывает, рано или поздно заканчиваются. Я вытерла лицо, и глубоко вдохнула ночной воздух. Он пах хвоей, влажной землей, дымком из трубы и… чем-то еще. Чем-то сладковатым, пряным, живым.

Я открыла глаза и посмотрела в сторону сада. И замерла.

На заросших грядках, там, где буйно русла дикая трава, слабо светились призрачные огоньки. Едва уловимые, мерцающие, как россыпи алмазной пыли, они висели в воздухе над растениями, обволакивали их листья и стебли, образуя причудливые, пульсирующие узоры. Это было то самое свечение дикой магии, которое я ощущала во время медитации — но теперь не абстрактное чувство, а зримое, реальное, концентрированное, живое.

И вдруг до меня дошло. Это не просто красивое, сюрреалистичное зрелище. Это — ответ. Ответ на мою тоску, на мою усталость, на мое отчаяние.

У меня не было моей старой, сверкающей лаборатории. Но у меня был целый сад, полный живых, дышащих магией растений — готовых, неиссякаемых источников сырья. У меня не было дорогих