Телохранитель для мажорки - Татьяна Катаева

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. Там — напряжение, сдержанность.

Будто внутри него что-то снова рвётся наружу, но он всеми силами держит.

— Ты играешь с огнём, Марьяна.

— Зато с красивым.

Я сделала глоток кофе и посмотрела на него из-под ресниц.

Между нами повисло то самое напряжение, которое никуда не делось со вчера.

И чем дольше мы молчали, тем сильнее оно пульсировало в воздухе.

Глава 26. Артём

Утреннее пробуждение было ещё хуже, чем просто уснуть с ней рядом. Казалось, что моя кожа всё ещё пахнет её шампунем. На губах — её вкус. А в мыслях — безумное желание продолжить на том месте, где мы остановились.

Её лицо расслаблено, руки сложены под голову, а ноги согнуты в коленях. Она спала как маленький ребёнок, сильно прижимаясь ко мне. Да и я не отказал себе в удовольствии к ней лишний раз коснуться. Сначала во сне, на уровне инстинкта. А потом, уже после пробуждения, я нагло трогал её волосы и вдыхал аромат.

И вот даже когда руки в крови от заноз и мозоли, в сердце сидит этот запах и не выветривается.

Я рублю дрова, потому что надо делать что-то руками. Движение рутинное: взмах — удар — положил — шаг — взмах.

В армии всегда правила простые. Чтобы меньше думать, нужно больше работать. Но тут ничего не помогает. Топор в ладонях отзывается скорее раздражением, чем ритмом.

Когда Марьяна вышла, я успел пробежаться по её телу глазами. Я видел всю эту красоту без одежды... Касался и целовал. Приходится сглотнуть накопившуюся слюну, потому что желание снова повторить всё это, казалось, равносильно потребности воздуха.

Марьяна в своём репертуаре: короткие шорты, майка, небрежный хвост, но и тот нарочно смотрится в её образе — и вся та маска, что в первый день меня бесила, медленно сползает. Она прячется за маской «мажорка», чтобы никто не видел её настоящую. А ведь под тканью — живая, нервная, уязвимая. И от этого она становится ещё более опасной для меня. Потому что такая она мне нравится ещё больше. А нравится она мне не должна. По долгу службы не положено.

И каждый её взгляд сейчас как удар топором по корню. Не касание, не прикосновение, а точное попадание по тому месту, где у меня держится самоконтроль. Сначала это была игра — моя и её. Сейчас это — нечто другое. Что-то, что уже не поддаётся приказам и уставам.

Добрый жест воли от неё, в виде чашки с кофе, был как раз кстати. Но вот эти её взгляды... Я сделал глоток и улыбнулся про себя. Если она туда плюнула, я бы понял. Потому что я поступил вчера некрасиво: после такой яркой близости отправил её спать.

Но, мать его, я просто не знал, что с этим всем делать. Я думал, у неё уже с десяток опытных партнёров было, а у неё — ни одного.

И я должен понимать всю важность и ответственность данного решения. Ведь ответственность часто похожа на путы, а не на броню. И чем глубже я в них, тем отчётливее слышу собственный голод.

Не только телесный — хотя и он не отстаёт; но это сейчас вторично. Есть в ней что-то, что задевает меня по-человечески: её прямота, та странная смесь упрямства и детской ранимости, которую она умудряется прятать за насмешкой.

Она вчера не побоялась и сказала мне правду. Одно слово, а взрыв внутри — рушит в мгновение все планы. Больше она не подходила на роль «быстрой разрядки». Это уже не развлечение. Это — ответственность другого рода: быть первым — значит не разрушить.

Я ставлю топор на колоду и на секунду просто смотрю на её лицо — на линию челюсти, на подбородок, на то, как губы сжаты в привычном выражении «я готова сражаться». И это чёртовски возбуждает меня в ней. Этот огонь, которым она пытается меня обжечь, лишь сильнее разжигает меня внутри. То, что она считает боем, оказывается типичной борьбой перед близостью. И то ли она этого не понимает, то ли намеренно со мной играет.

И мне хочется самой низости, и хочется самой благородности — одновременно. Хочется наказать и хочется защитить от себя же.

Хочу отнять у неё страх, научить, не роняя её достоинство. Хочу взять и выпалить всё, чтобы она перестала играть в недотрогу. И боюсь, что если скажу хоть слово — окончательно всё испорчу. А если ещё и сорвусь, то вовсе дров наломаю. И тут топор уже не поможет.

Физическая работа больше не спасает. Когда берёшь в руки что-то тяжёлое, обычно можно унять зверя внутри. Но сейчас зверь не отступает: он крутится, шумит, гремит зубами. И даже не миллиметровые мышцы пресса — а сердце — дрожит от её простоты и от той силы, что она скрывает.

Она говорит, что покорит меня. Ха. Она ещё не знает, что у меня свои правила боя. Я не тот, кто сдаётся. Но и не тот, кто ломает то, что ему доверили. И снова это звучит слишком благородно для человека, у которого внутри — война. Война между тем, что хочется, и тем, что верно.

Она уселась с кружкой у пенька, сделала глоток, посмотрела на меня снизу — и в её взгляде читается вызов. Тот, который я готов принять. Но и тот, от которого я могу сойти с ума. Она же сама толкает себя в объятия разврата. Ох, Марьяна. Тебе лучше держаться от меня подальше. Потому что если я сдамся, то не уверен, что ты так же будешь хотеть, чтобы я научил тебя всему. Но меня тогда уже будет не остановить.

Глава 27. Марьяна

Что ж, не всё оказалось так просто с ним. И пусть во взгляде я вижу желание, то действий никаких он не предпринимает. Не могу сказать, что смотрит равнодушно или ведёт себя так... Просто он — каменная глыба. Всё, я так решила.

Мы уже почти неделю варимся с ним в котелке желаний, в этом богом забытном месте, а Волков не сдаётся. Одно, конечно, радует — к соседке он тоже не ходит. Ну, по крайней мере, пока я не сплю. И хотя мы всё так же спим в одной кровати, и каждое утро я чувствую его возбуждение... Крепость