Чудик. Такая странная любовь - Катерина Пелевина

Кровожадная сумасшедшая пиранья, блин…

Уже всю кровь из меня вытянула. Она так влюбилась в него или что? Чего ей от него нужно?

Приоткрываю дверь и проверяю, чтобы никого не было. Сама лезу посмотреть её шмотки. Правда там нихрена интересного. Кроме искусно завёрнутого платочка, при развороте которого на пол выпадает самая настоящая бритва, блин… У меня аж глаз дёргается, как представлю, что вот это было рядом со мной у этой мрази в сумке. А мало ли что ей придёт в дурную голову????

Получается, никто особо ничего не проверял… Замечательно.

Пока эту дуру зашивают, я выбрасываю её добро из окна вниз. Через решётку. Ещё чего не хватало.

На стене остаётся кровавый след от её удара. Неужели Даня правда поверил, что я могла настолько сильно кого-то ударить? Это просто идиотизм…

Пока сижу и сердце колотится со скоростью света, дверь приоткрывается. И передо мной появляется сам Даня. Снова. Только на этот раз один.

— Не ожидал от тебя, — выдаёт, замерев передо мной и глядя таким взглядом, что хоть вешайся.

— Я всё тебе сказала. Я не делала этого. Хочешь верь — хочешь нет.

— Ну не сама же она себя ударила вот так, правда?!

— Нет, не правда, — отвечаю и отворачиваюсь к стене, обняв подушку и свернувшись калачиком. — Уходи…

— Илона, если всё плохо, не значит, что нужно вымещать на других.

— Чудик, ты ни черта обо мне не знаешь! Только мелишь своим языком! И я говорю тебе, она не та, кем прикидывается! А сейчас я вышвырнула из сумки твоей избранницы настоящее лезвие бритвы!

— Ага, конечно, рассказывай… Долго эти сказки придумывала? — спрашивает, вынуждая меня ещё сильнее закипеть от злости, и я тут же дёргаюсь, обернувшись к нему.

— Хочешь сказать, что я — лгунья?!

— Именно это я и хочу сказать! Да! — выдаёт он, окончательно выводя меня из себя. — А ещё ты совсем уже сбрендила! Съехала с катушек! Ненавидишь всех вокруг себя! Даже тех, кто тебе ровным счётом ничего не сделал! Включая меня!

Смотрю на него и ноздри раздуваются от злости. Какой же ведомый наивный нытик, а… Ещё хватает совести на меня нападать. Учитывая, что его якобы бедная овечка сама начала душить меня, а потом долбанулась башкой об стену, будто хотела получить премию Дарвина за это.

— Знаешь что?! Да пошёл ты! Выход вон там! Вперёд за своей психопаткой-блондинкой!!! — указываю на дверь, подавив в себе всю агрессию, чтобы снова не сойти с ума. Оборачиваюсь обратно и меня вдруг резко хватают за плечо, развернув к себе и оказавшись в сантиметре от моего лица… Лбом уткнувшись в мой лоб, опаляя своим дыханием. И почему-то от него пахнет творожным печеньем прямо сейчас… Опять, наверное, хомячил…

У меня стучат зубы. От страха и сомнений в том, что я делаю. Но и от сумасшедшего притяжения к этому балбесу тоже. Я его просто ненавижу…

А целовать почему-то начинаю первая. Вопреки всем законам логики. Обхватываю его рыжий затылок и тяну к себе. А он, наполовину оказавшись сверху, давит меня к подушке и за секунду проталкивает язык внутрь моего рта, встретившись внутри с моим…

Глава 20

Даниил Стахов

И биться сердце перестало, как говорит моя любимая матушка…

Я буквально горю сейчас. Снова горю. Только на этот раз языки пламени суровее и беспощаднее. Я, блядь, целую Илонку. Толкаю язык в её рот и просто охреневаю от того, как ждал этого и как мечтал. Мне даже во сне так ярко не казалось. Да вдобавок её пальцы, сминающие мои волосы. Практически вырывающие их с корнями. Да похер. Я всё стерплю. И боли особо нет. Только сраный эмоциональный взрыв, который вот-вот способен оставить от меня лишь мокрую лужицу, как воспоминание об этом охрененно чувственном фантастическом моменте…

Вкушаю её сладкие пухлые губы, как что-то особенно для себя приятное. Мамины блинчики со сгущенкой… Нет, сука, медовик. Точно свежий пропитанный кремом медовик, от которого у меня все вкусовые рецепторы оживают после болезней… Она — этот чёртов медовик, клянусь…

Едва чувствую, как сердцебиение выходит за пределы разумного, а её пальцы на моём затылке расслабляются, как тут же напрягаюсь. Весь… И не зря, потому что буквально через секунды получаю мощный шлепок по своей роже. Очередной… Но у меня перед глазами всё плывёт от удовольствия. Хоть и щека теперь болит. Сама-то поняла, что опять сделала? Или бить меня у неё в крови? А я что теперь, блин, в мазохисты записался?!

Смотреть на меня боится.

Так дышит, блин, что вся трясётся, обхватив себя обеими руками и отстраняясь от меня к изголовью. Буквально выползая, ведь я её накрыл собой.

— Уходи…

— Почему?

— Проваливай говорю! — повышает тон, а голос дрожит.

— Илон…

— Даня… Я, блин, умоляю тебя… Уйди… Просто уйди, я прошу!

Проклятие, как меня задолбали эти игры. Честно. Не вывожу, но… Ругаться с ней больше не способен. Только поэтому молча встаю с кровати и иду к двери. Каждый шаг при этом кажется мне пыткой. Сраной удушающей пыткой, в которой я — её подопытная крыса. И поэтому я оборачиваюсь уже перед самым выходом.

— Я заебался… Устал с тобой воевать… Сама хотела. Сама поцеловала! Так чего же ты, блядь, ждёшь от меня, Илона?! Скажи, потому что я нихрена тебя не понимаю! — выпаливаю я злобно и сам себя не узнаю. Я очень сильно. Твою мать, просто нереально на неё зол. — У меня тоже есть чувствах, блях! И одно из них непосредственно связано с тобой!

— Значит, мне тебя жаль, — выдаёт она напоследок, будто доломать хочет. Но и я уже больше не могу… Поэтому говорю в ответ:

— Нет, это мне тебя жаль, Илона… Потому что ты в упор отрицаешь то, что у тебя на ладони! Ты меня хочешь, блин! — бросаю перед тем, как уйти и громко хлопаю за собой дверью.

Бесит нереально. Чего от меня, блин, хочет, понять не могу. Вроде как уже всё. Сдалась. И снова на ножах. Как всегда, нахер.

В итоге возвращаюсь к посту Катюхи весь наэлектризованный и мне неудобно перед Виолой. Но чувство, сука, странное… Неужели та фигня с бритвой правда? Стою и подслушиваю, как она жалуется. А потом, когда выходит, смотрит на меня своими ангельскими глазами с повязкой на щеке и шмыгает носом.

— У меня теперь