Между ними. Тайфун - Мария Зайцева

Мне от этого невероятно хорошо.

И Мирка, дрыхнущий с другой стороны от Милы, не напрягает совершенно. Словно лапа его, по-собственнически лежащая на заднице мой женщины — это нечто нормальное. Привычное даже.

Я кошусь периодами на эту наглую лапу, выискивая в себе тот яростный ревнивый настрой, что был в самом начале нашего сидения тут.

И не нахожу.

Девался куда-то мой собственнический напор. Вытрахался, наверно.

И на эту тему надо подумать. Прикинуть, поковыряться в себе… Странно ведь. До жути странно.

Мы тут, в ограниченном уютном пространстве, словно с ума сошли все втроем. Перешли какую-то, совершенно очевидную, грань.

Психологическую.

И мне от этого не стремно вообще.

Мне понравилось то, что мы тут делали. И то, что Мирка в этом всем участвовал, как третий, но не лишний, тоже никак не напрягает…

А ведь напрягало! И еще как напрягало!

И Мирку напрягало, я же чувствовал! Он явно претендовал на Милу единолично! И бросался на меня, пытался выставить границы, заявить свои права на мою девушку. Смешно теперь вспоминать. Без гнева, без ярости животной, которая с ума сводила совсем недавно.

Просто… Смешно.

Втроем-то нам куда круче, получается, чем вдвоем. Хотя… Кто знает, как нам было бы вдвоем? Мы же не пробовали с Милой. Но ничего… Попробуем еще.

Мила тихо всхлипывает во сне, и я напрягаюсь, что она переживает что-то. О чем-то. И даже придумываю себе, о чем. Это же на поверхности.

Но Мир во сне ее успокаивающе жамкает за задницу, и Мила улыбается…

Ей спокойно с нами рядом.

Уютно.

И мне дико нравится, что она себя так ощущает. Словно я в какой-то, чисто пацанской теме сейчас выиграл в лотерею. Моя женщина спокойна и счастлива. Охуенно же.

Целую в макушку, легко-легко, чтоб не разбудить.

Устала она.

Мы утомили.

Тихо выдыхаю, кратко вспоминая то, что тут было совсем недавно, буквально пару часов назад, и получаю шикарный привет снизу.

Усмехаюсь.

Я словно виагры обожрался, прет так, что даже слегка не по себе.

В последний наш заход я настолько охуенные эмоции словил, что голова в какой-то момент вообще отрубилась…

Мила была такой горячей, такой податливой, так смотрела… То на меня, то на Мирку. И в глазах ее, широко распахнутых, медово-сладких, расползалось по радужке безумие… И кайф… А мне сожрать ее хотелось, помню. Вкуса ее на губах хотел! Побольше!

И я целовал, облизывал ее грудь, словно самый нежный и медовый леденец, утопая в кайфе. И с наслаждением ловя ее дрожь.

И то, что Мир ее в этот момент трахал, вообще никак не мешало моему безумию. Наоборот, добавляло. Умножало все на два! И сносило башню.

Низ живота начинает ныть, и я усилием воли переключаюсь на мысли о будущем. Их не хочется, честно.

Но надо.

Кто еще подумает об этом?

Нежная растерянная Мила?

Раздолбай Мирка?

Нее-е-е, получается, это моя сфера ответственности.

Нас откопают, конечно. Надо еще чуть-чуть потерпеть.

Сначала копают гражданские значимые объекты: больницы, аптеки, школы, сады и прочее. Мэрию в обязательном порядке.

Магазины, особенно вот такие, у дома, раскапываются силами жильцов близлежащих домов. Это нормальная практика. Сейчас все выдохнут, а потом дружно выйдут на улицу с лопатами, копать тоннели в снегу. Обычно наметает же до второго этажа. А при особо интересных случаях, так и выше. Это привычное дело здесь. Никто не возмущается.

Стихия. Как против нее попрешь?

Потому я особо не переживаю, что про нас тут забудут. Никто не забудет, конечно.

Но вот что мы будем делать, когда выйдем на волю?

Что будет между нами тремя?

Опять с Миркой будем делить Милу, как два ебанутых оленя, борющихся за самку? Или… Договоримся?

Как ни странно, но второй вариант мне нравится. Не вызывает агрессии. Понятно, что это временный вариант, скажем так, вопрос выживания. И тот, кто выживет другого со своей территории, и останется в плюсе. Жить втроем мы явно не будем, это даже не смешно.

Здесь не столица, где, как я слышал, нравы свободные, особенно в северном Питере. Там же эти, типа, свободные художники, все такие правильно-интеллигентные… А в начале двадцатого века такое творили… Я помню, у мамы книга была про Серебряный век… И там биографии всяких Блоков да Маяковских…

Я читал.

И даже один раз попытался блеснуть знаниями на уроке литературы в седьмом классе… Меня тогда училка прервала быстренько. И маму в школу вызвала… Неудобно получилось, да.

Книгу мама куда-то дела после грандиозной выволочки, но кое-что из нее я хорошо запомнил.

И сделал единственно верный вывод: столицы эти все — место развратное. У нас не так.

И до сих пор у нас не так.

Остров сам по себе хоть и большой, а народу тут живет немного. И, вроде, дела никому ни до кого нет… А попробуй сделать что-то не так, как привычно всем, и живо узнаешь, что правильно, а что нет.

Так что даже думать о том, что мы можем такой вот формат поддерживать сколько-нибудь долго… Не смешно, да.

Потому мы будем говорить. Да. Обязательно будем. И договариваться. Здесь предвижу сложности, но не особо серьезные.

Потому что Мирка… Ну, он летун тот еще.

Пока мы тут, втроем, взаперти сидели, да с такой сладкой девочкой под боком, он, конечно, рвал ноздри.

А на воле?

Все иначе будет.

И, я думаю, что уже скоро.

Так что Мирка не выдержит, пойдет гулять… А я останусь. С моей Милой.

Для того, чтоб все разрешилось без особой боли, надо просто не бычить. Подождать на берегу реки. И мимо обязательно проплывет труп врага…

А если начнем конфликтовать, драться опять, то Мила перепугается и нам обоим откажет. Да и зачем ее нервировать, когда можно в сладости и сытости провести столько времени, сколько нам троим отпущено вместе?

Я-то знаю, кто слабое звено. Потому и рыпаться не буду.

Теперь надо еще до Мирки превентивно донести мысль, что нам не надо, как бодливым козлам, драться за право остаться с Милой. И все будет отлично.

Я подбираю правильные слова, конструкции, чтоб сразу с языка снять, когда понадобится. А то есть за мной грех: не сразу могу сообразить, что сказать правильно, иногда херней немой страдаю.

Мила снова вздыхает, а потом переворачивается и сползает с моего плеча.

Аккуратно встаю, чтоб не потревожить.

Топаю сначала в туалет, но тихо-тихо.

Потом стою у двери, прислушиваясь и приглядываясь. За стеклом — толща