Сердце ледяного ворона - Наталья Тудаль

он смотрит сквозь призму власти. Он может считать это удобным предлогом для укрепления своей власти. Или… — старик тяжело вздохнул, — …он может быть частью игры, в которой мы все лишь пешки. Будь осторожен, Альрик. Доверяй только тому, что можешь проверить своим клинком. И ей. Девушке. Ее свет… он ключ.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Гнев и отчаяние боролись во мне.

Позже, глубокой ночью, я отправился в библиотеку. Мне нужно было проверить одну мысль. Я почти не надеялся найти что-то, но мне нужно было двигаться, действовать.

И я нашел ее там.

Элира. Она сидела за столом, заваленным южными свитками, и при свете единственной свечи ее лицо было бледным и сосредоточенным. Она не услышала, как я вошел. Она водила пальцем по какому-то древнему тексту, ее губы беззвучно шептали слова.

Я сделал шаг, и скрип пола выдал мое присутствие. Она вздрогнула и подняла на меня глаза. В них не было страха, лишь усталая тревога.

— Я не могу спать, — тихо сказала она, оправдывая свое присутствие.

— Я тоже, — ответил я, подходя ближе.

Она посмотрела на свиток перед собой.

— Я искала… я не знала, что именно. Но я помнила тот черный лед. Его почерк. И я нашла это.

Она отодвинула свиток. На пожелтевшем пергаменте был изображен тот самый символ, что показывал мне Хакон. Печать Имира. В южном трактате о Первой Великой Зиме.

— Здесь говорится, — ее голос дрожал, — что эта печать не только сдерживала Имира. Она питалась единством двух сил. Льда и Света. И когда это единство было нарушено враждой наших народов… печать начала трескаться.

Я стоял, не в силах оторвать глаз от свитка. Так оно и было. Отец своими интригами, своей ненавистью к Югу, сам рыл могилу для нас всех. И тот, кто напал на Эйнара, использовал эту трещину.

— Я тоже нашел это, — тихо сказал я. — В тайном святилище. Хакон показал мне. Кто-то провел ритуал. Призвал тень Имира.

Наши взгляды встретились. В ее глазах не было удивления. Лишь горькое понимание и та же ярость, что горела во мне.

— Они убили его, чтобы запугать нас, — прошептала она.

— И чтобы показать, что знают то, чего не должны знать, — добавил я. — Запретную магию.

Мы стояли в тишине библиотеки, и тяжесть открытия давила на нас. Мы были двумя людьми из враждующих миров, но в тот миг нас связывало нечто большее, чем брачный договор. Нас связывала общая тайна. Общая угроза. И общая боль.

Я не планировал этого. Слова вырвались сами, подогретые ночной тишиной, доверием, рожденным от совместно пережитого ужаса, и непрожитой болью, которая вдруг затопила меня.

— Моя мать… — начал я, и голос мой внезапно сорвался. Я отвернулся, сжав кулаки. — Ее звали Фрейя. Она была… могучей. Сильнее многих старейшин.

Я почувствовал, как Элира замерла, слушая.

— Она не погибла на охоте, — выдохнул я то, что годами носил в себе, как занозу. — Она исчезла. После жестокой ссоры с отцом. Он сказал, что она ушла. Покинула нас. Но… — я заставил себя обернуться и посмотреть на нее, — …я никогда не верил в это. Она любила меня. Она любила Хеймгард. Она бы не ушла.

Я достал из складок плаща маленький, тщательно хранимый медальон. Внутри был крошечный портрет. Женщина с темными, как у меня, волосами, но с моими пронзительными синими глазами. Ее лицо было строгим, но в уголках губ таилась улыбка. В ее взгляде была та же сила, та же воля, что и у меня, но не закованная в лед, а… живая.

— Она пыталась противостоять ему, — прошептал я, глядя на портрет. — В чем-то важном. Он сказал, что она предательница. Что ее идеи ослабят Хеймгард. А потом… ее не стало.

Я не плакал. Я разучился это делать много лет назад. Но боль, старая и глубокая, вырвалась на свободу, и я был не в силах ее сдержать. Я стоял перед ней, наследник Ворона, с обнаженной раной, которую никогда и никому не показывал.

Элира не бросилась меня утешать. Не говорила пустых слов. Она просто смотрела на меня, и в ее карих глазах я видел не жалость, а понимание. Понимание той цены, которую мы оба платили за свое происхождение.

— Возможно… — тихо начала она, — …возможно, ее исчезновение и то, что происходит сейчас, как-то связаны.

Эта мысль, такая же чудовищная, как и очевидная, повисла в воздухе между нами. Если Бьорн был способен на одну тайну, почему бы не быть и другой?

Я сжал медальон в ладони. Холодный металл впивался в кожу.

— Мы должны узнать правду, — сказал я, и в моем голосе снова зазвучала сталь. — Обо всем. О матери. Об Имире. О том, кто стоит за нападением на Эйнара.

Она кивнула, ее лицо стало решительным.

— Я с тобой.

Это были самые простые слова. Но в них был целый мир. И договор, скрепленный доверием и общей угрозой. Враги, ставшие союзниками. Жених и невеста, связанные не только долгом, но и тайной, которая могла стоить им жизни.

Я смотрел на нее, на эту южную принцессу, которая оказалась сильнее и упорнее, чем я мог предположить, и чувствовал, как лед вокруг моего сердца в тот вечер дал еще одну, на этот раз решающую, трещину.

Глава 24

(АЛЬРИК)

Тишина после нашей ночной встречи в библиотеке была обманчивой. Казалось, сама крепость затаила дыхание, выжидая. Я носил в себе открывшуюся пропасть — знание о ритуале, о тени Имира, о возможной причастности отца к исчезновению матери. Это знание жгло изнутри, требуя действия, но любое неверное движение могло обрушить на нас все.

Элира держалась с тем же спокойным достоинством, но в ее гладах я теперь видел не просто решимость, а ту же настороженность, что грызла меня. Мы стали сообщниками, связанными страшной тайной. Наши редкие встречи в моих покоях для «уроков» теперь больше походили на военные советы. Мы говорили шепотом, анализируя каждое слово, сказанное при дворе, каждый взгляд, брошенный в нашу сторону.

Именно в это время, когда напряжение достигло точки кипения, отец и нанес свой удар.

Он созвал малый совет — меня, нескольких доверенных ярлов, чьи лица всегда были каменными масками, и, к моему удивлению, Элиру. Ее присутствие здесь было вызовом, демонстрацией ее нового статуса.

Бьорн восседал на своем ледяном троне, его пальцы медленно барабанили по рукояти скипетра. Воздух в зале был ледяным и густым.

— Прошло достаточно времени, — начал он без предисловий, его голос резал тишину, как нож. —