Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

— то, что люди, как он возомнил, судачат о нем, — продолжал Эгаре тихо, словно открывая бедному юноше некую тайну. — На самом деле они, скорее всего, говорят о вас. Удивляются, как у такого человека, как ваш отец, мог родиться такой необыкновенный, талантливый сын. Лучшее, а может, и единственное его достижение в жизни…

Макс судорожно глотнул.

— Мать говорила, что он не со зла… — тонким голосом, полушепотом произнес он. — Он, мол, просто не умеет выражать свою любовь. И каждый раз, когда он меня ругает или бьет, он на самом деле меня очень любит…

Эгаре вновь схватил своего юного спутника за плечи, посмотрел ему прямо в глаза и сказал уже громче:

— Мсье Жордан! Макс! Ваша мать лгала вам, потому что хотела вас утешить. Это чушь — объяснять грубость любовью. Знаете, что говорила моя мать?

— Не играй с чумазыми дворовыми детьми?

— Нет. Она никогда не страдала спесью. Она говорила, что слишком много женщин становятся сообщницами жестоких, равнодушных мужчин. Они лгут, выгораживая их. Лгут собственным детям. Потому что их отцы обращались с ними точно так же. Эти женщины упрямо стараются верить в то, что за жестокостью прячется любовь, чтобы не сойти с ума от боли и отчаяния. На самом деле никакой любви здесь нет, Макс. Это факт.

Макс смахнул слезу.

— Некоторые отцы терпеть не могут своих детей. Они им в тягость. Или им на них наплевать. Или они испытывают к ним ужас и отвращение. Они злятся на них, потому что те не такие, какими они хотели бы их видеть. Они злятся, потому что дети — это было желание жены, чтобы склеить пресловутую разбитую чашку, хотя склеивать-то нечего. Ее средство принудить мужа к супружеской жизни, построенной на любви, хотя никакой любви и в помине не было. И всё это такие отцы вымещают на детях. Что бы те ни делали, они будут унижать и мучить их.

— Перестаньте!.. Пожалуйста!

— А дети — маленькие, нежные, жаждущие ласки существа, — продолжал Эгаре, немного смягчив тон, потому что боль Макса глубоко тронула его сердце, — делают все, чтобы заслужить их любовь. Всё. Они думают, что это они виноваты в том, что отец их не любит… Макс!.. — Он поднял пальцем подбородок Жордана. — Они не виноваты! Вы же сами установили это в своем прекрасном романе. Мы не можем решиться на любовь сами. Мы никого не можем заставить любить нас. Рецептов нет. Есть только сама любовь. И мы совершенно беззащитны перед ней. Мы ничего не можем поделать.

Макс уже плакал, беззвучно, опустившись на колени и обхватив ноги мсье Эгаре.

— Ну-ну-ну!.. — бормотал тот. — Не надо. Все хорошо. Хотите порулить?

— Нет! — ответил Макс, вцепившись в его брюки. — Я хочу курить! Я хочу нажраться! Я хочу наконец найти себя! Я хочу писать романы! Я хочу сам решать, кто меня любит, а кто нет, причиняет ли любовь боль или нет! Я хочу целовать женщин, хочу…

— Да, да, Макс, ч-ч-ч… Все будет хорошо. Мы скоро причалим к берегу, добудем сигарет, вина. Ну а насчет женщин… там видно будет.

Эгаре поднял юношу с колен. Макс уткнулся ему в грудь и тут же залил его выглаженную рубашку слезами и слюной.

— Блевать охота от всего этого! — всхлипывал он.

— Да, вы правы. Но прошу вас, мсье, если уж блевать, то лучше в воду, а не на палубу, а то вам опять придется ее драить.

Макс рассмеялся сквозь слезы и еще какое-то время плакал и смеялся в объятиях Эгаре.

«Книжный ковчег» вдруг задрожал, и в следующее мгновение корма врезалась в берег. Эгаре и Жордан вместе рухнули сначала на пианино, а потом на пол. Со стеллажей посыпались книги.

Макс громко крякнул: ему на живот свалился увесистый том.

— Уберите колено с моей физиономии! — нечленораздельно пропыхтел Эгаре.

Поднявшись на ноги, он взглянул в окно, и то, что он там увидел, ему совсем не понравилось.

— Нас снесло!..

18

Эгаре отважно принялся «отбивать» корму снесенной течением «Лулу» от берега. Но маневр получился неудачным: корму вынесло слишком далеко и баржа встала поперек реки, перегородив фарватер и попав под перекрестный огонь злобных гудков других участников движения. Какая-то переоборудованная под плавучую дачу английская баржа темно-зеленого цвета, узкая и низкая, но очень длинная, проскочила мимо, чудом увернувшись от раскрытых объятий «Лулу».

— Эй вы, чайники! Крысы портовые! Ботаники! — заорали англичане с палубы.

— Монархисты хреновы! Безбожники! Задроты очкастые! — ответил Макс гнусавым от пролитых слез голосом и для большей убедительности громко высморкался.

Когда Эгаре наконец развернул свою «Литературную аптеку» так, что она уже не торчала как пробка в бутылке, с левого борта раздались аплодисменты. Аплодировали три женщины в полосатых топах на палубе плавучей дачи.

— Эй, на борту! Привет санитарам книжной скорой помощи! Спасибо за шикарный балетный номер!

Эгаре потянул за шнур сигнального гудка и вежливо поприветствовал дам тремя протяжными гудками. Те, легко обогнав «Лулу», помахали ему рукой.

— Следуйте за этими дамами, mon capitainе. У Сен-Маммеса нам надо будет повернуть направо. То есть, как говорится, право на борт, — сказал Макс, который уже скрыл свои покрасневшие от слез глаза под усыпанными стразами очками мадам Бомм. — Там мы отыщем филиал моего банка и займемся шопингом. А то в вашем плавучем книжном шкафу уже даже мыши начали вешаться от голода.

— Сегодня воскресенье.

— Тьфу! Ну, значит, число мышиных суицидов возрастет.

Они, не сговариваясь, делали вид, будто никаких нервных срывов со слезами отчаяния не было.

Чем ниже опускалось солнце, тем больше птиц было в небе: серые гуси, утки, кулики, крякая и гогоча, устремлялись к местам ночлега на берегах и песчаных отмелях. Эгаре был поражен бесчисленными оттенками зеленого цвета, открывшимися его глазам.

И все это скрывалось в такой близости от Парижа?..

«Лулу» подошла к Сен-Маммесу.

— Боже!.. — пробормотал Эгаре. — Да тут черт ногу сломит!

В гавани теснились суда всех мастей и размеров, под флагами разных стран. Сотни или тысячи людей сидели на палубах за вечерней трапезой, и все как один уставились на огромный «книжный ковчег».

Эгаре боролся с искушением дать полный вперед и уйти отсюда подальше.

Макс Жордан изучал карту.

— Отсюда можно плыть во все концы света: на север до самой Скандинавии, на юг до Средиземного моря, на восток и в Германию. — Он бросил взгляд на причал. — Это все равно что жарким летом парковаться задом перед единственным в городе кафе-мороженым. Когда все смотрят только на тебя, в том числе королева бала и ее богатый жених со своей бандой.

— Спасибо, мне сразу как-то полегчало.

Эгаре медленно, на самом малом