Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

железо своим детям. И кто знает, Жан, может, в нас с тобой железо одной и той же звезды и мы узнали друг друга по ее свету? Мы искали друг друга… Мы — искатели звезд.

Он посмотрел на небо и подумал: «Может, еще можно увидеть свет умершей звезды, которая продолжала жить в них?»

Они с Манон выбрали себе одну из сверкающих небесных жемчужин. Звезду, которая еще светила, хотя, возможно, давно уже канула в Лету.

— Смерть ничего не значит, Жан. Мы навсегда останемся тем, чем были друг для друга.

Небесные жемчужины отражались в Йонне. Звезды качались, танцевали на воде, каждая сама по себе в своем одиночестве, лишь изредка отвечая лаской на ласки другой звезды, когда волны, сталкиваясь, на мгновение клали одну светящуюся жемчужину на другую.

Эгаре не нашел в небе их с Манон звезду.

Заметив, что Ида наблюдает за ним, он посмотрел на нее.

Это был зрительный контакт не мужчины и женщины, а двух людей, отправившихся в путешествие по рекам, чтобы достичь некой цели. Чтобы найти нечто определенное.

Эгаре видел боль, застывшую в ее глазах. Видел, что она отчаянно пытается подружиться с какой-то новой, «второсортной» реальностью, которая ей пока еще не по вкусу. Она была покинута кем-то или ушла сама, не дожидаясь, когда ее оттолкнут. Человек, который был для нее точкой опоры и ради которого она, по-видимому, многим пожертвовала, все еще лежал на ее облике незримой печатью грусти.

Мы все храним в себе время. Мы храним старые издания покинувших нас людей. Мы и сами — старые издания, под своей оболочкой, под своей кожей, под слоем морщин, под бременем опыта и отзвуками смеха. Там, под этими завалами, мы — те самые, прежние, бывшие. Бывшие дети, бывшие возлюбленные, бывшие дочери.

Здесь, на речных просторах, Ида искала не утешения — она искала себя. Свое место в этой новой, неизвестной, пока еще «второсортной» реальности. Для себя одной.

«А ты? — вопрошали ее глаза. — А ты, чужеземец?»

Эгаре знал только, что он хочет к Манон, чтобы попросить у нее прощения за свое глупое тщеславие.

— Мне не нужна была никакая свобода, — сказала вдруг Ида. — У меня не было никакого желания строить какую-то новую жизнь. Меня все вполне устраивало. Может, я не любила своего мужа так, как об этом пишут в книгах. Но это было неплохо. «Неплохо» — это уже хорошо. Этого достаточно, чтобы остаться. Чтобы не лгать. Чтобы ни о чем не жалеть. Нет, я не жалею о ней, об этой своей маленькой любви…

Анке и Коринна ласково смотрели на подругу.

— Это что, твой ответ на мой вопрос, который я тебе задала позавчера? — спросил Коринна. — Почему ты не ушла от него раньше, ведь он никогда не был твоей большой любовью?

Маленькая любовь. Большая любовь. В сущности, это же страшно — что есть разные «форматы» любви. Или нет?

Глядя на Иду, которая не жалела о своей прежней жизни — и при этом не кривила душой! — Эгаре опять засомневался.

— А… как он относился к вашей совместной жизни? — спросил он после некоторых колебаний.

— Ему этой маленькой любви через двадцать пять лет стало недостаточно. Он нашел себе большую любовь. Она на семнадцать лет моложе меня и очень гибкая: она может красить лаком ногти на ногах, держа кисточку зубами…

Коринна и Анке прыснули. Вслед за ними рассмеялась и Ида.

Потом они играли в карты. Около полуночи по радиоприемнику передавали джаз. Веселую «Бай мир бисту шейн», мечтательную Cape Cod, а потом еще и Армстронга — грустную We Have All the Time in the World.

Макс Жордан танцевал с Идой. Во всяком случае, время от времени передвигал ноги на миллиметр. А Коринна танцевала с Анке. Жан держался за стул.

Все эти песни он слышал в последний раз, когда Манон еще была жива.

«Когда Манон еще была жива» — жуть!..

Ида, заметив, что Эгаре отчаянно старается сохранить самообладание, что-то прошептала Максу и мягко отстранила его.

— Ну, давай вставай! — сказала она Жану, протягивая ему руку.

Хорошо, что он был не один при встрече с этой музыкой, рождавшей столько воспоминаний.

Его все еще сводило с ума сознание того, что Манон давно не было в живых, а песни, книги, жизнь — все продолжало себе существовать как ни в чем не бывало.

Как это возможно?

Как возможно, чтобы все это… продолжалось?..

Как он все же боялся смерти! И жизни. Всех этих дней и ночей, которые ему еще предстояло прожить без Манон.

Слушая эти песни, он видел Манон: как она ходит, как читает, лежа на диване, танцует. Видел, как она спит, как она мечтает вслух, как по-детски ворует с его тарелки кусочек любимого сыра.

«И из-за этого ты хотел остаток жизни прожить без музыки? Жан!.. Ты же так любил музыку! Ты пел мне, когда мне было страшно засыпать и терять драгоценное время, которое я могла бы провести с тобой. Ты сам сочинял песни — про мои пальцы на руках и ногах и про мой нос. Ты сам — музыка, Жан, до мозга костей. Как же ты мог так безжалостно себя убить?»

Да, как? Разумеется, в результате длительной тренировки.

Жан чувствовал ласковый ветер, слышал женский смех; он немного опьянел и исполнился чувства невыразимой благодарности за то, что Ида прикасается к нему.

Манон любила меня. И эти звезды там, наверху, видели нас вместе.

20

Ему снилось, что он не спит.

Он был в «книжном ковчеге», где почему-то все менялось на глазах: штурвал сломался, окна запотели, рули отказали. Воздух был таким плотным, как будто он шагал сквозь густое прозрачное желе. Эгаре заблудился в каком-то водном лабиринте. Судно угрожающе затрещало.

Манон была рядом.

— Но ты же умерла!.. — простонал он.

— Правда? Жаль, — ответила она.

Судно разломилось на две части, и Эгаре полетел за борт.

— Манон! — закричал он.

Она смотрела, как он барахтается, отчаянно пытаясь выбраться из воронки, которая образовалась в черной воде и неумолимо засасывала его вглубь. Она не протянула ему руку. Она просто смотрела, как он тонет.

Он погружался все глубже и глубже.

Но не просыпался.

Он покорно вдыхал и выдыхал, вдыхал и выдыхал…

Я могу дышать под водой!

Наконец он коснулся ногой дна.

И тут мсье Эгаре проснулся. Он лежал на боку. На бело-рыжей шерстке Линдгрен, устроившейся у него между ногами, плясал солнечный зайчик.

Кошка встала, потянулась и прошлась, мурлыкая, у самого лица Жана, пощекотав его своими усами.

«Ну, что я тебе говорила?» — выражал ее взгляд.

Ее нежное мурлыканье напоминало