Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

все время ее критиковал или лез к ней с советами. «Зачем ты чистишь картошку? Ее же можно варить и в мундире. Дорогая, я навел порядок в холодильнике». К тому же у него, как у бывшего трудоголика, не было никакого хобби. И он бы, конечно, очень скоро умер от скуки и унижения, но мать не дала ему умереть. Она постоянно отсылала его куда-нибудь с внуками, или просто в сад, или на какие-нибудь курсы. Иначе она точно села бы в тюрьму за убийство. — Олсон ухмыльнулся. — Мы, мужчины, здорово действуем окружающим на нервы, когда ничего толком не умеем, кроме своей работы.

Он залпом выпил свое вино.

— О’кей, допивайте ваше вино! — потребовал он, кладя на стойку шесть евро. — Нам пора.

В надежде получить ответ на свой вопрос, как только Олсон их выслушает, они тоже залпом осушили бокалы и последовали за ним.

Через несколько минут они пришли к старому зданию школы. Во дворе было полно машин с номерами из всех регионов, прилегающих к долине Луары, и даже из Орлеана и Шартра.

Олсон целенаправленно двигался к входу.

Войдя в спортивный зал, они словно перенеслись в Буэнос-Айрес.

Слева вдоль стены — мужчины. Справа на стульях — женщины. Посредине танцевальная площадка. У торцевой стены, под канатными кольцами, — оркестр. Напротив, у входа, где они остановились, — бар, за стойкой которого круглый мужчина, с мускулистыми руками и роскошными черными усами, отпускал напитки.

Олсон обернулся и крикнул через плечо:

— Танцуйте! Оба! А потом я отвечу на все ваши вопросы.

Когда через несколько секунд он пошел через зал, устремившись прямо к молодой женщине со строго зачесанными назад светлыми волосами, в юбке с разрезом, его было не узнать. Он на глазах превратился из старика в гибкого, ловкого тангеро без возраста. Тесно прижав к себе свою молодую партнершу, он искусно повел ее в танце.

Пока ошалевший Макс переваривал неожиданные и необычные впечатления, мсье Эгаре сразу же понял, куда он попал: нечто подобное описал в одном из своих романов Джек Тус[36]. Тайные милонги[37] в актовых и спортивных залах, в пустующих сараях, на которых собираются танцоры всех уровней, возрастов и национальностей. Многие ради этих нескольких часов проезжают сотни километров. Всех их объединяет одно: им приходится скрывать свою страсть к танго от ревнивых партнеров, жен, мужей и детей, у которых эти порочные, меланхолические, фривольные движения вызывают лишь отвращение, мучительное чувство неловкости и протест. Никто из них обычно даже не подозревает, что их «тайные тангеро» в этот день находятся вовсе не в плавательном бассейне или в сауне, на теннисном корте, на курсах повышения квалификации, на встрече с друзьями, в поле, в супермаркете или дома. Что они танцуют. С таким исступлением, как будто решается вопрос о их жизни и смерти. Танцуют, чтобы жить.

Лишь немногие из них делают это, чтобы встретиться с любовником или любовницей; танго никогда не сводится к чему-то одному.

В танго важно сразу все.

Дневник Манон

По пути в Боньё

11 апреля 1987 года

Вот уже восемь месяцев, как я знаю, что во мне все же живет еще одна женщина, а не только та девочка, которая прошлым летом приехала на север и испугалась собственного открытия, что, оказывается, можно любить двоих.

Для меня это до сих пор потрясающее откровение: любовь необязательно должна ограничиваться одним человеком, чтобы быть настоящей.

В мае я выхожу замуж за Люка, в самый разгар весны, когда тысячи цветов источают нежнейшие ароматы, наполняющие душу радостью новой жизни и уверенностью.

Я не стану рвать отношения с Жаном; я предоставлю ему самому решать, нужна ли я ему такая — всеядная, всежаждущая.

Может, я просто настолько боюсь бренности всего живого, что мне нужно испытать все сейчас, на тот случай, если завтра меня хватит удар?

Замуж… Да? Нет? Сомневаться в этом значило бы сомневаться во всем.

Я хотела бы быть светом Прованса, когда заходит солнце. Тогда я была бы всюду, в каждом живом существе, это была бы моя природа, и никому не пришло бы в голову ненавидеть меня.

Мне нужно приготовить свое лицо, прежде чем я прибуду в Авиньон. Хоть бы меня встретил папа, а не Люк или мама.

Каждый раз, когда я провожу какое-то время в Париже, моя физиономия сама по себе приобретает то же самое выражение, с которым обитатели больших городов протискиваются на улицах мимо друг друга, словно не замечая, что они здесь не одни. Их лица говорят: «Я? Я ничего не хочу. Мне ничего не нужно. Меня ничто не может поразить, удивить, шокировать и тем более обрадовать. Радость — это удовольствие для наивных провинциалов и этих жуков навозных, которые ничего в жизни не видели, кроме своих вонючих коровьих хлевов. Пусть себе радуются, если им этого так хочется. А у нас есть дела поважней».

Но проблема не в моем равнодушном лице.

Это лицо — «девятое» по счету.

Мама говорит, что я приобрела его в дополнение к другим имеющимся в моем распоряжении лицам. Она знает мою мимику как свои пять пальцев, с тех пор как я появилась на свет красной морщинистой малявкой. Но Париж будто бы надел на меня новое лицо-маску поверх всех остальных. Она заметила это еще в прошлый раз, когда, вернувшись домой, я думала о Жане, вспоминала его рот, его смех, его «Ты должна это прочесть, тебе будет полезно».

«Если бы ты была моей соперницей, я бы тебя боялась», — сказала мама и сама страшно испугалась этих неожиданно вырвавшихся у нее слов.

С истинами мы всегда обращаемся «коротко и ясно». Еще девочкой я уяснила себе, что лучшие отношения — это будто бы те отношения, которые «прозрачны как вода». И стоит только произнести какие-то острые вещи — и они теряют свою смертоносность.

По-моему, это не всегда верно.

Маму мое «девятое» лицо пугает. Я знаю, что она имеет в виду. Я увидела это в зеркале Жана, когда он растирал мне спину горячим полотенцем. Каждый раз, когда мы с ним встречаемся, он берет частичку меня и греет ее, чтобы я не погибла, как лимонное дерево в холодном климате. Он был бы заботливым и ласковым мужем.

Это было вожделение, замаскированное под самообладание, отчего оно становится еще более зловещим.

Мама постоянно боится за меня; она уже почти заразила меня этим страхом, и я думаю: «Хорошо, пусть со мной что-нибудь случится, но до этого я хочу жить в полную силу и не желаю слышать никаких жалоб».

Она мало спрашивает, а я много рассказываю — у меня почти мания на детали моей столичной жизни,