И.Н.РО.: Кодекс некроманта - Анна Айдарова

Ида:

(молчит, потом говорит тихо)

— Я не знаю.

Берта:

(голос становится мягче)

— Я тоже не знаю. Но я знаю, что я чувствую. Я не могу перестать о нём думать. Я не могу перестать хотеть быть рядом. И если это не любовь — тогда скажи, что это.

Ида:

(тихо)

— Это… это забота. Это уважение. Это восхищение.

Берта:

— А это не может быть любовью? Разве любовь не включает в себя заботу, уважение и восхищение?

Ида:

(замолкает надолго)

— Может… наверное. Но это странно. Я не знаю, как это объяснить.

Берта:

— Не объясняй. Просто прими это.

(Ида смотрит на Берту. Её лицо становится мягче.)

Ида:

— Я не хотела тебя обидеть. Просто… я боюсь. За тебя.

Берта:

(улыбается, но улыбка грустная)

— Я тоже боюсь. Но я не могу перестать о нём думать.

(Обе замолкают. В тишине слышно только дыхание Леона и шипение эфирных ламп.)

Милица, которая всё это время сидела неподвижно, вдруг делает глубокий вдох. По её щекам текут слезы, пока она смотрит на Леона. Она вытирает их рукой, но слезы не останавливаются.

(Ида и Берта одновременно поворачиваются к ней.)

Ида:

— Милица? Ты в порядке?

Милица:

(голос её дрожит)

— Да. Просто… я поняла одну вещь.

Берта:

— Какую?

Милица:

— Любовь — это не только когда тебя любят. Это когда ты отдашь все… Даже если не уверена в ответе. Даже если боишься.

(Она смотрит на неподвижное лицо Леона, потом на Берту и Иду. Ида и Берта переглядываются.)

Берта:

— Мы с тобой, Милица.

Ида:

— Всегда.

(Пиксель, который всё это время делал вид, что дремет на груди у Леона, открывает один глаз, смотрит на Милицу, потом снова закрывает.)

Часть 3

ЦЕНА Глава 20

Лаборантская одной из аудиторий ЛОГОСа утопала в тишине.

Милица потушила почти все эфирные лампы, оставив лишь пару, которых было вполне достаточно, чтобы ей видеть, но при этом не беспокоить спящего. Леона лампы и не побеспокоили, даже если бы их было двадцать. Сон, в который погрузила его Завеса, усугубило проклятие и сделало в прямом смысле беспробудным. Но Милица упрямо не позволяла зажечь больше двух ламп.

Девушка сидела рядом со спящим некромантом на стуле. Она тоже почти не двигалась. Руки лежали на коленях, пальцы сплетены в замок. Она смотрела на Леона и не видела ничего вокруг. Только его лицо. И слушала его дыхание — ровное, слишком ровное.

— Вы не ели, — сказал Каспар. Он появился у окна, и теперь наблюдал за печальной картиной, сложив руки на груди. Его голос был ровным, но в нём мелькала тревога, которую он и не пытался скрыть. — Вы не спали. Вы не отходите от него уже три дня. Фройляйн Милица!

— Не отхожу, — согласилась Милица, голос её был сухим, как шелест старого газетного листа. — Он не просыпается, он не приходит в себя. Что мне делать?

— Вы не можете ничего сделать, — ответил Каспар. Он подлетел ближе, остановился над её плечом. — Он в кататоническом сне. Это не кома, которую можно прервать заклинаниями или зельями. Это ловушка. Он заперт в своём сне. Мы ничего не можем сделать, только ждать. Но мы можем попробовать определить проклинающего бога. И попросить его… или задобрить. Или предложить что-то. Взгляните пока. Я подобрал несколько книг об африканских культах. Взгляните же.

Милица не обратила внимания. Проклинающий бог был слишком страшной карой. Об этом знали даже первокурсники. И даже сильные некроманты, опытные и уверенные в себе, не рисковали связываться с богами.

— Милица, взгляните, пожалуйста.

Каспар настойчиво подсовывал девушке атлас. Она не подняла головы. К чему? Нужно совсем другое. Но как…

Коридоры академии были пусты. Полночь — время, когда даже призраки затихали, уходя в свои привычные циклы. Милица поднималась по лестнице, и её шаги отдавались эхом в каменных стенах. Она знала, где искать кота. Пиксель всегда уходил на чердак, когда чувствовал, что в мире что-то меняется.

Дверь на чердак была приоткрыта. Она толкнула её и замерла.

Посреди комнаты, на старом ящике, сидел Пиксель. В зубах он держал мышку. Мёртвую мышку. Но она не была просто мёртвой — она двигалась. Мышка стояла на задних лапах, вытянув передние, и смотрела на Милицу пустыми глазами. Её тельце было серым, почти прозрачным, и она двигалась неестественно, как кукла на ниточках.

— Пиксель, — сказала Милица, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то тёплое и странное. — Что ты сделал?

Пиксель посмотрел на неё. Его глаза блестели в полумраке. Он аккуратно положил мышку на ящик, и она застыла, подняв лапки, как будто ждала команды.

— Мяу, — сказал Пиксель.

Это означало: «Я сделал друга. Я не хочу быть один».

Милица подошла ближе, присела на корточки. Мышка повернула голову, посмотрела на неё. Потом чихнула и поправила хвост.

— Ты сделал из неё зомби, — сказала Милица. — Ты создал мышку-зомби.

Пиксель мурлыкнул. Он был доволен собой.

— Я не знаю, что с тобой делать, — сказала Милица. — Но сейчас мне нужна твоя помощь. Леон спит. Он не просыпается. Я должна войти в его сон и вытащить его. Ты должен быть связующим звеном между мной и реальностью. Если я застряну — ты должен вытащить меня. Ты понимаешь?

Пиксель смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными. Он вздохнул — она слышала этот вздох, такой человеческий, такой усталый — и медленно кивнул.

— Мяу, — сказал он.

Это означало: «Я понял. Это глупо. Но я помогу».

Милица взяла его на руки. Он был тёплым и пушистым, и она чувствовала, как его сердце бьётся ровно и спокойно. Она прижала его к себе и закрыла глаза.

— Ты не дашь мне исчезнуть, — сказала она. — Я знаю.

Когда она вернулась в лаборантскую, Каспар стоял у двери и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

— Кот нашёлся, — сказал он сухо. — И, как я вижу, он принёс вам подарок.

— Это мышка-зомби, — сказала Милица.

— Я вижу. Это… необычно.

— Это его друг.

Каспар посмотрел на мышку, которая сидела на плече Пикселя и смотрела на него с любопытством. Потом на Пикселя, который смотрел на него с вызовом.

— Я не