И.Н.РО.: Кодекс некроманта - Анна Айдарова

Альтманн (нахмуривается):

— Но тело когда-то принадлежало человеку. И если этот человек при жизни не давал согласия на использование своего тела после смерти, то мы нарушаем его посмертную волю. Мы используем его как средство, а не как цель.

Каспар:

(усмехается, но усмешка скорее научная, чем насмешливая)

— Позвольте возразить. Посмертная воля — это юридическая фикция, а не этическая реальность. Мы не можем знать, что человек думал о своей смерти, если он не оставил письменного распоряжения. А если он не оставил — мы не можем приписывать ему волю задним числом. Это будет проецированием наших собственных представлений на его жизнь.

Альтманн:

— Но это не решает проблему. Даже если мы не знаем его волю, мы должны исходить из презумпции несогласия. Мы не должны использовать то, что принадлежало другому, если не получили разрешения.

Каспар:

(покачивает головой, его голос становится более уверенным)

— Вы подходите к вопросу с позиций личной собственности. Но тело умершего — это уже не собственность. Это биологический материал, который в противном случае разложится и исчезнет. Используя его для анимации, мы даём ему вторую жизнь — не как личности, а как функции. Мы превращаем его из разлагающегося объекта в полезный инструмент. Это не нарушение, а продолжение.

Альтманн:

— Продолжение? Вы называете это продолжением? Мы превращаем людей в рабочие механизмы. Мы лишаем их остатков достоинства.

Каспар:

(его голос становится твёрже, почти резким)

— Достоинство, герр Альтманн, — это категория живых. Мёртвое тело не обладает достоинством. Оно обладает только тем, что мы ему приписываем. И если мы используем его для блага живых — для защиты, для работы, для науки, — мы действуем этично. Потому что этика — это забота о живых, а не о мёртвых.

Альтманн:

(он замолкает, его пальцы сжимают край стола, и он смотрит на Каспара с смесью уважения и раздражения)

— В ваших словах есть логика, герр Лихт. Но она холодная. Слишком холодная. Вы забываете, что даже мёртвые были когда-то живыми. И что мы, некроманты, должны помнить об этом.

Каспар:

(его голос становится мягче, почти задумчивым)

— Я не забываю. Я просто помню, что мы не можем вернуть им жизнь. Но мы можем использовать их останки для того, чтобы защищать жизнь других. Это не жестокость. Это необходимость. И если мы будем слишком осторожны, мы не сможем защитить никого.

(Тишина. Альтманн смотрит на Каспара, потом на Иду, которая сидит в кресле с Пикселем и смотрит на них с интересом.)

Ида (тихо):

— А можно спросить? Если зомби не чувствует, не думает, не помнит… то почему некоторые из них кажутся такими… грустными?

(Альтманн и Каспар одновременно поворачиваются к ней. Пиксель открывает один глаз и чихает.)

Каспар (смотрит на Иду, и его лицо становится мягче):

— Это хороший вопрос, фройляйн Лихт. Ответ на него требует отдельного диспута. Но, возможно, именно ваш вопрос и есть тот самый, на который мы до сих пор не нашли ответа.

Глава 18

Завеса не отпускала так легко. Она цеплялась за его одежду, за его кожу, за его мысли, как паутина, которую невозможно стряхнуть. Чем активнее стряхиваешь — тем сильнее она прилипает.

Так и Завеса. Она намертво прилипала, стараясь пробраться в сердце. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, и Леон чувствовал, как серый туман тянется за ним, как дымка, которая не хочет рассеиваться.

Но он шёл.

Он видел свет в конце — не яркий, не тёплый, но… настоящий? Живой? Свет, который принадлежал миру живых.

Леон шёл к нему, чувствуя, как его ноги тяжелеют, как холод сжимается вокруг его груди, как Завеса пытается удержать его.

Он вышел из серого пространства так же внезапно, как и вошёл в него. Один шаг — и он снова стоял в старом подвале, на каменном полу, с вытертыми рунами под ногами. Он упал на колени. Сил не было почти. Дышать оказалось тяжело: копоть от ламп…

Ламп не должно быть.

«Встать, — пронеслось у него. — Надо встать и идти дальше. Иначе я гстанусь в Завесе. И…»

Дыхание было тяжелым прерывистым.

Он поднялся. Шаг. Еще шаг. Стена.

Холодный камень под пальцами. И свет.

Он смотрел на свои руки. Чистые, но он чувствовал на них что-то — невидимую пыль, которая осталась после Завесы.

Каждый некромант, который возвращался из Завесы, должен был пройти обряд очищения — чтобы стереть с себя следы чужого мира, чтобы не принести с собой что-то, что не должно быть в реальности.

Он выдохнул и начал обряд.

Он зажёг свечу — маленькую восковую свечу, которую носил с собой на всякий случай. Она загорелась неровным пламенем, отбрасывая тени на стены. Он вынул из кармана маленький мешочек с солью и крупинками серебра, и с примесью трав, которые собирал на старых кладбищах. Он рассыпал соль вокруг себя, создавая круг, в котором не было места для чужого.

Закрыл глаза. Вдохнул медленно, глубоко, и его дыхание было тем, что очищало его. Он читал слова — старые, забытые, которые знал только он. Он слышал их в своей голове, и они выходили наружу, как дым, поднимающийся от свечи.

Он чувствовал, как Завеса отступает от него. Сначала медленно, потом быстрее. Сначала холод уходил из его пальцев, потом из его груди, потом из его головы. Он снова становился собой.

Когда обряд был завершён, он открыл глаза. Свеча догорела почти до основания, а соль вокруг него была черной — тьма из Завесы не смогла противиться.

Леон встал. Он наконец начал ощуть тело. Поначалу было тяжёло, но двигаться он уже мог. Он медленнл поднялся по лестнице, не оглядываясь.

Наверху его ждал свет. И холод.

Леон вышел из подвала в коридор, где по прежнему запах старого камня и воска. И легкий аромат эфирных ламп. Каждый раз выходя из Завесы, он радовался знакомым запахам. Словно не обряд, а именно эти простые, привычные ощущения возвращали его с той стороны.

Отблески горящих ламп падали на стены, создавая тени, которые двигались в такт его дыханию.

В конце коридора стоял зомби-секретарь.

Он был старым, с истлевшей одеждой и пустыми глазами. Он ждал, когда Леон подойдёт, и заговорил, стоило только некроманту вступить в круг его зрения.

— Профессор Веласкес, — сказал зомби. — Декан Альтманн требует вас к себе. Немедленно. Немедленно. Вашего присутствия. Немедленно.

Леон посмотрел на