И.Н.РО.: Кодекс некроманта - Анна Айдарова

и Леон не мог понять, прошло ли несколько минут или несколько дней. Он только чувствовал, как его тело тяжелеет, как холод проникает в его кости, оставляя в них пустоту.

И тогда он увидел знакомый силуэт.

Отец.

Он стоял на границе — там, где серый туман становился плотнее, почти осязаемым, как старая ткань. Он был старше, чем в жизни. Гораздо старше. Его лицо было серым, как всё вокруг, и его глаза смотрели в пустоту, не видя ни Леона, ни Завесы.

«Отец», — сказал Леон.

Тишина. Полная, поглощающая звуки тишина.

Он подошёл ближе и увидел, что отец… — он был частью этого места. Серые нити прорастали сквозь его тело, как корни, как паутина, и он не мог двинуться с места. Он был прикован к Завесе, и она росла сквозь него, как плесень, пробиралась сквозь, расцветала, жрала…

«Ты пришёл», — сказал отец. Голос его был глухим, как эхо в пустом колодце.

«Я знал, что ты придёшь», — проговорил знакомый голос где-то сбоку.

Леон хотел было оглянуться — найти источник звука. Но не смог.

«Ты так вырос, сын. Стал совсем взрослым. А я все пропустил».

«Я должен был прийти», — сказал Леон.

«Ты пришёл»

«Я должен понять, что случилось. Почему я ношу твоё проклятие. Я не могу жить. Я… »

«Ты… »

Отец попытался улыбнуться — но не мог. Улыбка осталась незаметной. Губы дрогнули, но не сложились в нужную форму.

«Я не хотел этого, сын. Я никогда не хотел, чтобы ты страдал. Я просто… я хотел знать. Я хотел понять, как работает та магия. Магия снов, магия смерти. Я думал, что смогу её контролировать».

«Ты приехал в Африку, — сказал Леон. — Ты хотел изучить их ритуалы. Я знаю. Я помню».

«Да, — отец кивнул. — Я приехал туда, чтобы учиться. Я давал им золото, артефакты, я уважал их обычаи. Они позволили мне войти в святилище. Я не крал их свитки, я просто смотрел на них. Но когда начался пожар, я вытащил их из огня. Всё, что мог. Один из них, маленький обрывок… я положил его в карман, чтобы сохранить. Я не знал, что это — часть договора. И теперь он ищет. Он путает сны и явь и ищет белого, осмелившегося помешать его снам».

«Кто, отец? Как его имя?»

«Ндоло. Тот, кто охраняет сны. Без этого обрывка он не может отличать сны живых от снов мёртвых. Всё смешивается. Он не видит разницы. И теперь он наказывает всех, кто связан с этим. Тебя. Он не видит разницы. В меня его дыхание уже проникло, но он не получил желаемое. Ему все равно, что ты не был в Африке. Ему важно получить договор».

Леон сжал трость сильнее.

«Как я могу это исправить?»

Отец покачал головой.

«Ты не можешь это исправить, сын. Ндоло должен получить свой договор».

«Но ты можешь сказать мне, как спастись, — сказал Леон. — Как снять проклятие».

Отец поднял на него глаза.

«В Аликанте, — сказал он. — Помнишь наш старый дом? И море, которое пело по ночам. И рассветные сны. Верни сны Ндоло, и он отпустит тебя. Пока проклятие не забрало тебя полностью».

«Что вернуть? Что он ищет? Отец, я верну, — сказал Леон. — Я найду. И тогда проклятие уйдет и от тебя? Ты… ты вернешься?»

«Я не вернусь. Я умер. Я сам стал сном и смертью, которые изучал столько веков… Завеса сожрала меня, сын. Я так сожалею. Я оставил тебя одного, я не смогу…»

«Я справлюсь».

«Я знаю, — сказал отец. — Ты всегда был сильным, как твоя мать. Прости меня».

«За что?»

«Я оставил тебя одного. Я предал тебя. Не смог защитить. И никогда не говорил, что люблю тебя».

Леон хотел ответить и не смог.

«Я должен был сказать тебе это давно. Но я боялся. Я всегда боялся, что ты не услышишь. Что ты не поверишь. Возьми. И прости».

Он протянул руку. Леон схватил её — и почувствовал холод.

«Теперь иди, — сказал отец. — И не оборачивайся».

Леон кивнул. В ладони остался серый сгусток тумана, текучий, но странно тяжелый. Он не знал, что сказать. Он просто повернулся и пошёл обратно, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее и быстрее. И не обернулся.

За спиной остался холод. И голос отца, который исчезал вместе с серым туманом.

«Ты должен идти. Не останавливайся. Я проклят. Ндоло».

Леон шёл, не оглядываясь.

Диспут №2 «О воскрешении, этике и философии зомби: к вопросу о посмертной субъектности и границах инструментального использования останков»

(Библиотека ЛОГОСа, полдень. Альтманн сидит за столом, разложив перед собой несколько древних фолиантов, — он пришёл проверить, как Ида осваивает этическую литературу. Каспар парит над кафедрой, сложив руки на груди, и смотрит на него с выражением снисходительного превосходства. Ида сидит в кресле с Пикселем на коленях и старательно делает вид, что читает трактат, хотя на самом деле подслушивает их спор. Пиксель тоже делает вид, что спит)

Альтманн:

— Я хотел бы обсудить один вопрос, герр Лихт. Меня давно беспокоит этическая сторона анимации. Мы поднимаем мёртвых, используем их тела для работы, для экспериментов, для защиты академии. Но где граница между инструментом и субъектом? Где проходит та черта, за которой зомби перестаёт быть просто материалом и становится… чем-то большим?

Каспар (скрещивает руки, его голос звучит ровно, почти лекционно):

— Вы задаёте вопрос, который мучает философов некромантии уже не одно столетие. Однако позвольте уточнить: вы говорите о зомби как о грубой анимации — теле без души, управляемом некро-паром и рунными схемами? Или о более сложных формах, которые сохраняют остатки посмертной субъектности?

Альтманн:

— О грубой анимации. Именно она вызывает у меня наибольшее сомнение. Мы используем тела умерших, но мы не спрашиваем их разрешения. Мы не знаем, была ли их смерть добровольной, не знаем, согласились бы они на такое использование. Это напоминает мне старую дискуссию Канта о человеке как цели, а не средстве. Как вы считаете, применим ли категорический императив к мёртвым телам?

Каспар:

(парит чуть ближе, его голос становится более оживлённым, почти заинтересованным)

— Интересный ход, герр Альтманн. Вы апеллируете к Канту, но забываете, что его этика была ориентирована на живых субъектов. Мёртвое тело — это уже не субъект. Это объект. Оно не обладает волей, не обладает сознанием, не обладает способностью к