Безумие Ворон - Эвелин Флуд

Женщина что-то тихо напевает, ее взгляд устремлен в окно и открытое пространство за ним. Ее темные волосы свободно ниспадают на плечи, сильно тронутые сединой. И ее глаза...

Темные глаза. Почти черные, радужная оболочка и зрачок почти неотличимы друг от друга, окружены оливковой кожей.

Знакомые глаза.

— Мама, — мягко говорит Стефано. Он протягивает мне руку, его взгляд смягчается, когда он оглядывается. — Я привел кое-кого познакомиться с тобой. Это Катарина.

Мое сердце разрывается. Прямо посередине, когда я беру его протянутую руку. Следуя его примеру, я тоже говорю тихо. Нежно. — Piacere di conoscerti, Signora. (итл. Приятно познакомиться, госпожа)

Она нам не отвечает. Она продолжает напевать, уставившись в окно.

Хрупкая.

Именно это слово приходит мне на ум, когда я наблюдаю за Стефано. Он что-то бормочет ей на мягком итальянском, его пальцы поглаживают все еще гладкую кожу ее руки.

Она медленно поворачивает к нему голову. И легкая счастливая улыбка появляется на ее губах, так похожая на ту, что он только что подарил мне. — Tesoro mio.

Мои глаза горят, когда он поднимает ее руку к своему лицу, прижимая к своей щеке. — Sì, mamma.

Но больше она ничего не говорит.

Я присматриваюсь к этой комнате. На книжном шкафу напротив нас стоят несколько книг, зачитанных и с загнутыми корешками. На столе рядом с ней альбом для рисования и заточенный карандаш. Он выглядит новым. Нетронутый.

— Мы не можем остаться надолго. — Я ловлю взгляд Стефана на своем лице. — В противном случае они найдут предлог, чтобы выставить нас вон, и... Ей не нравится, когда здесь люди. Я имею в виду их. Это ее расстраивает.

Мое сердце, блядь, разрывается от этого. Его мать отвернулась к окну, и Стефан встает, оставляя осторожный поцелуй на ее щеке.

Жужжание сопровождает нас на выходе.

Охранники ничего не говорят, когда мы уходим. Я оглядываюсь через плечо и замечаю, что они наблюдают за нами.

Стефану, кажется, все равно. В его позе чувствуется легкость, когда мы в тишине возвращаемся в мою комнату, и он следует за мной внутрь. Он прислоняется спиной к двери, а я сажусь на край кровати, засунув руки в карманы.

Мои пальцы сплетаются вместе, когда я наклоняюсь вперед. — Что...

Я не уверена, что хочу знать. Но это кажется важным. Еще один маленький кусочек головоломки, эти кусочки быстро складываются во что-то… неожиданное.

Этот мужчина не такой, как я ожидала.

— Я вырос не здесь. Я вырос в Калабрии.

Когда я меняю позу, он следует моему примеру, пересекает комнату и садится в нескольких дюймах от меня. — Илиана — моя мать была художницей. Мой отец… Я не знаю. Но, казалось, ее никогда не волновало, что нас было только двое. Тогда я ничего не знал о Cosa Nostra. Даже не задумывался об этом. Мы жили в этой маленькой деревушке, где все ходили друг к другу в гости и были счастливы.

Он смотрит на свои руки. — Сальваторе выследил ее. Она сбежала от него, от Cosa Nostra, от их родителей. Она ничего этого не хотела. Но в конце концов он нашел ее и привез нас сюда. Мне было десять.

Наши пальцы соприкасаются. Я медленно переплетаю свой мизинец с его. Он вздыхает. — Я ненавидел это. Каждую секунду. У Сальваторе не было детей, и он выбрал меня своим наследником. Мне было плевать. Я этого не хотел.

И его слова запинаются. — Я просто хотел вернуться домой.

Маленький, грустный, темноволосый Стефано в этом холодном доме. Вытащенный из солнечного света, из покоя, в сущий ад мира Азанте. — Мне очень жаль.

Он приподнимает плечо. — Моя мать… она тоже это ненавидела. Ей здесь было не место. Этот дом высасывал из нее жизнь. Поэтому она побежала со мной, попыталась увести меня, но мы не успели далеко уйти, как он снова нашел нас.

По моей спине пробегает холодная рябь. Я почти хочу остановить его. Не хочу слышать, что за этим последует.

— Он не позволял мне увидится с ней, пока мне не исполнилось двенадцать. — Такие тихие, полные боли слова. — И она стала другой. Что бы он ни сделал, это сломило ее. Она больше не смеялась. На самом деле вообще ничего не говорила. И она перестала рисовать.

Он этого не говорит. Перестала жить.

— Всякий раз, когда я переступал черту, он наказывал ее так же, как и меня. Он запрещал мне видеться с ней, забирал ее книги, не давал ей есть, сжигал ее рисунки у нее на глазах. И в конце концов, я просто… делал то, что мне говорили. Так было легче, легче, чем видеть, как ей больно. Пока...

Мы сидим в тишине, слова остались невысказанными. Пока ты не пришла.

Такое чувство, что он подарил мне что-то ценное. Что-то, чем он ни с кем не делился. Вместо этого он замкнулся в себе. Замкнулся в мире, замкнулся в себе. Оберегал.

Молчал.

— Спасибо тебе, — шепчу я. — За то, что поделился этим со мной.

Он опускает голову в знак кивка. Я изучаю наши переплетенные пальцы, завитки и символы его татуировок, которые покрывают обе руки и стекают по его пальцам.

Частичку его сердца в обмен на частичку моего.

— У меня есть дочь.

Его голова дергается в мою сторону, глаза расширяются от шока.

— Это то, что Маттео забрал у меня в тот день. О ком он говорил. Маленькая девочка с зелеными глазами.

Слова впиваются мне в горло, как бритвенные лезвия.

— Глаза В'Ареццо. — Спокойное заявление удивляет меня, но, полагаю, так не должно быть. Он видит больше, чем я когда-либо предполагала. — Ты исчезла… в прошлом году. По этому?

— Да.

Когда я отодвигаюсь, сворачиваясь калачиком на кровати, он колеблется, прежде чем медленно опускается напротив меня. Мы лежим лицом друг к другу, в нескольких дюймах друг от друга, пока я вызываю в памяти те воспоминания, которые я заперла, заперла в себе.

— Я не сразу поняла. — Я сжимаю постельное белье в пальцах. — Не очень долго. Мы были осторожны, но недостаточно. И когда я, наконец, поняла… Я была так напугана.

Я окаменела так, как никогда раньше, от самой мысли о рождении ребенка.

— Это разорвало мой мир на части, — бормочу я. — Я не знала, что делать. Поэтому пошла домой. И мой отец был в ярости на меня. Впервые он смотрел на меня так словно я его самый большой провал.