Первая любовь офицера - Рита Нестерова

— Руки мой, герой спорта, потом за стол.

— Я чистый душой.

— Руки, Данил.

Он состроил страдальческое лицо, но пошел в ванную. Я поставила на стол тарелку, достала сметану, хлеб, нарезала огурец, хотя он его опять оставит на краю тарелки, потому что “зелень портит еду”.

И пока все это делала, ловила себя на странном желании оглядываться. Как будто сейчас на кухню войдет еще кто-то. Большой, лысый, в тельняшке или в своей темной куртке, встанет у стола, глянет на Даню, скажет что-нибудь резкое, а сын ему ответит в том же духе.

Господи, какая дурь. Откуда вообще эти картинки? Я сама себя готова была ругать. Никакой семьи у нас троих нет. Есть я. Есть Даня. Есть мужчина, который появился спустя одиннадцать лет и теперь хочет узнать сына.

И есть огромная яма между нами, в которую можно рухнуть с головой, если сделать один лишний шаг.

Даня сел есть, и кухня сразу стала живее. Он рассказывал про тренировку, про какого-то мальчишку, который решил выпендриться и чуть не навернулся с перекладины, про тренера, который орал так, что даже родители в коридоре притихли.

Я слушала, кивала, подливала чай, улыбалась в нужных местах, но все равно где-то сбивалась. Сын быстро это заметил. Он вообще последнее время стал слишком хорошо меня читать. Слишком.

Иногда мне казалось, что я воспитала себе маленького детектива, которому достаточно одного моего взгляда, чтобы понять: мама врет, мама тревожится, мама опять делает вид, что все под контролем.

— Ты опять странная, — подметил он, макая оладушек в сгущенку.

— Спасибо за комплимент.

— Я серьезно. Ты как будто тут сидишь, а сама где-то в другом месте.

Я поставила кружку на стол и заставила себя улыбнуться.

— Просто устала. День длинный был.

— Из-за того дяди?

Вот и все. Приехали.

Я на секунду даже ложку в руке остановила. Даня смотрел на меня открыто, прямо, без детской наивности.

Он спрашивал вроде бы просто, но за этим вопросом уже стояло больше. Он видел двор. Видел Шарапова. Видел, как я на него реагирую. И, наверное, уже сам собрал в голове какие-то куски.

Дети иногда собирают быстрее взрослых. Особенно дети, которым пришлось рано научиться смотреть внимательнее.

— Какого дяди? — потянула я время.

Даня закатил глаза.

— Мам. Ну того. Который машину тебе вытащил. Который сегодня у подъезда стоял.

— Саша, — сказала я, и имя во рту прозвучало слишком знакомо. — Его зовут Саша.

— Он тебе кто?

Я провела пальцем по краю кружки, пытаясь придумать ответ, который даст мне еще пару дней. Или пару часов. Хоть что-нибудь.

— Старый знакомый.

— Очень старый?

— Очень. Явно ведь не твой ровесник.

Даня кивнул, но по лицу было понятно, что ответ его вообще не устроил. Он взял еще один оладушек, откусил, пожевал, потом снова посмотрел на меня.

— Ты рядом с ним другая.

У меня внутри все сжалось.

— Какая?

— Ну… дерганая. Злая. И еще… грустная, что ли.

Я резко встала, начала собирать со стола лишнее, хотя убирать там было почти нечего. Просто руки надо было чем-то занять.

— Даня, ешь.

— Я ем.

— Тогда ешь, а не допрашивай мать.

— Я просто спросил.

— У тебя уроки есть?

— Есть. И математика опять.

— Отлично. Вот математику и будем мучить, а не меня.

Он фыркнул, но тему, слава богу, отпустил. Хотя я видела: временно. Даня был не из тех, кто забывает, если что-то зацепило. Он мог промолчать, отложить, сделать вид, что ушел в свои дела, а потом вернуться с вопросом так внезапно, что у меня сердце в пятки.

И вот этого я боялась больше всего. Потому что разговор про Сашу уже висел над нами. Про Данино происхождение. Про его отца. Про правду, которая слишком долго лежала под замком. И я понятия не имела, как ее доставать, чтобы никого не порезать.

После ужина мы сели за уроки. Даня страдал над математикой так артистично, что я пару раз едва удержалась от смеха.

Он хмурился, грыз ручку, ворчал, что нормальным людям эти задачи в жизни вообще не пригодятся, а я сидела рядом и объясняла ему одно и то же уже третий раз. В какой-то момент он поднял на меня глаза и выдал:

— Вот если я стану спортсменом, мне это зачем?

— Чтобы считать свои деньги, когда станешь великим спортсменом.

— Для этого калькулятор есть.

— А если телефон сядет?

— Тогда у меня будет помощник.

— Богато живешь уже в мечтах.

Он улыбнулся, и я снова увидела Сашу. Так ясно, что даже слова застряли. Та же искра в глазах. Та же манера отвечать быстро, с вызовом, будто весь мир для него большая площадка для спора.

Я вдруг представила, как Саша сидел бы сейчас напротив, забирал у него тетрадь, ворчал бы, что мужчина должен уметь считать хотя бы сдачу и расстояние до цели, Даня бы огрызался, они бы сцепились из-за какой-нибудь ерунды, а я стояла бы у плиты и ругалась на обоих.

Такая обычная картинка. До боли обычная. И именно этим убила. Потому что у нас этого не было. Ни одного такого вечера. Ни одного ужина втроем. Ни одного урока с отцом. Ни одного разговора после тренировки, где Саша мог бы похлопать его по плечу и сказать: “Нормально, парень, держишься”. Ничего.

Меня это накрыло так резко, что я отвернулась к окну.

За стеклом уже темнело, в кухне отражалась лампа, рядом шуршал тетрадью Даня, и все было так просто, так по-домашнему, что сердце заболело еще сильнее.

Я ведь правда справилась. Подняла его. Работала. Тащила. Покупала форму, оплачивала школу, лечила, кормила, утешала, радовалась его победам.

Но почему-то именно сейчас впервые за много лет мне стало больно от того, что я делала это одна. Не потому что не смогла. Смогла.

А потому что где-то в параллельной жизни рядом мог быть его отец. Мог видеть, как сын растет. Мог спорить с ним, гордиться им, ругать его за разбросанные вещи. Мог. И вот это “мог” стало самым гадким словом вечера.

— Мам, ты плачешь? — вдруг спросил Даня.

Я моргнула и быстро провела пальцем под глазом.

— Нет. Просто устала.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что часто устаю.

Ой…

Он помолчал, потом вдруг протянул руку и накрыл мою