Первая любовь офицера - Рита Нестерова

И хуже всего было то, что меня задело именно его молчание.

Не Валерино.

Сашино.

Потому что где-то глубоко внутри я, как последняя идиотка, все-таки ждала, что он приедет.

Что скажет:

— Люб, это все какая-то дичь.

Что его мать признается. Что он посмотрит на меня и поймет — я не врала. Что он тогда ошибся. Что я его не бросала.

Еще раз посмотрела на часы и тяжело выдохнула. Сорок минут. Максимум сорок минут — и Даня вернется с тренировки.

Голодный, уставший, взъерошенный, с этим своим вечным: “Мам, а есть что пожрать?”

И от одной этой мысли мне стало чуть легче. Хоть что-то в моей жизни было понятным. Сын придет домой. Я его накормлю. Мы снова будем сидеть на кухне, обсуждать школу, тренировки, его дурацкие мемы молодежи.

Без всех этих бывших, измен, вопросов и старых ран, которые вдруг решили вскрыться спустя столько лет.

Быстро натянула спортивный костюм поверх домашней футболки, сунула телефон в карман и вышла из квартиры.

Спустилась вниз, думая только о сгущенке и о том, как бы не расклеиться окончательно до прихода Дани.

Потому что при сыне я старалась держаться. Всегда. Не люблю, когда он видит меня разбитой.

До магазина дошла быстро.

Набрала сгущенку, варенье, хлеб, еще зачем-то кинула в корзину шоколадку Дане и пачку салфеток, потому что дома вечно все заканчивалось одновременно.

Я ходила как в тумане. Расплатилась, вышла обратно во двор и уже почти дошла до подъезда, как вдруг остановилась так резко, что пакет едва не вылетел из руки.

Машина.

Его машина.

Ой….

Я смотрела на темный внедорожник у подъезда и чувствовала, как меня начинает колотить до дрожи в пальцах.

Потому что я, идиотка, столько раз прокручивала в голове эту встречу за последние два дня, что сейчас просто не понимала… это реально или у меня уже крыша поехала?

Он тут.

Шарапов тут.

Лобовое стекло блеснуло, и я увидела его силуэт. Он сидел за рулем и смотрел прямо на меня. Даже отсюда чувствовала этот взгляд давящий.

А потом он коротко мотнул головой.

Мол, садись.

И я, дура такая, вместо того чтобы развернуться и уйти домой, почему-то пошла к машине. Ноги сами понесли.

Сердце долбило так, что я уже слышала его в ушах. Господи. Да что ж это такое-то. Почему меня так трясет рядом с ним спустя столько лет?

Я подошла ближе, и в этот момент дверь машины открылась.

Шарапов вышел.

Раздраженный, небритый…

Господи, какой же он был злой.

Он пошел ко мне быстрым шагом, а я так и осталась стоять возле подъезда с этим несчастным пакетом со сгущенкой, будто приросла к месту.

Саша подошел почти вплотную и остановился.

Челюсть сжата. Глаза прожигают насквозь.

У меня аж ладони похолодели.

— Саш…

Но договорить я не успела.

Он сделал еще полшага ближе, и следом прозвучала та самая фраза.

Тот самый вопрос, от которого у меня по телу пошла дрожь.

— Почему ты не сказала мне о сыне?

Глава 21.

* Любовь *

— Ты не сказала мне о сыне, — Шарапов держал меня за руку и не собирался отпускать.

Повторял одну и туже фразу.

— Люба. Почему ты не сказала, когда мы увиделись, позавчера. Ты знала, что я поеду и рано или поздно все выясниться.

Пальцы сжали запястье так, что я сразу почувствовала, что отпусскать Саша не собирается.

— Почему, Люб?

Я смотрела на него и не могла сразу ответить.

Перед глазами стоял подъезд, пакет со сгущенкой в другой руке, его машина у бордюра, его лицо слишком близко, злое, потемневшее, перекошенное не яростью даже, а чем-то хуже.

Болью. Обидой. Правом, которое он вдруг решил предъявить спустя столько лет.

А у меня внутри в одну секунду смешалось все: страх за Даню, злость на Сашину мать, старая обида, вчерашняя ночь, Валера, оладьи на плите, сын, который через десять минут должен был прийти домой, и этот мужчина, который стоял передо мной и спрашивал так, будто я одна виновата во всем, что случилось.

— Какой смысл об этом говорить? Столько лет прошло, — выдохнула я, пытаясь выдернуть руку.

— Я бы не бросил вас, — отчеканил он глухо, и вот тут меня дернуло.

Прямо дернуло, как от удара током.

Потому что это “вас” прозвучало так, будто он уже поставил себя рядом. Будто имел право. Будто эти одиннадцать лет можно было одним словом перекрыть и зайти туда, где он ни разу не был.

В первые зубы Дани. В его температуру по ночам. В платную школу, которую я оплачивала, считая каждую копейку. В гимнастику, соревнования, разбитые колени, первые обиды, первые победы. В мой страх, когда он болел.

В мое одиночество, когда я одна решала, как жить дальше.

— Себе-то не ври, Шарапов, — я все-таки одернула руку, но он отпустил не сразу, и от этого меня разозлило еще сильнее. — Оставь меня в покое и больше не приезжай. Ты знаешь и знаешь, какой смысл? У тебя там…

— Ты меня послушай, — он шагнул ближе, а я машинально отступила к двери подъезда, потому что от его напора у меня уже все внутри ходило ходуном. — Я хочу его увидеть. Люб, мне мама все рассказала.

Ах, надо же. Неужели?

А я-то думала, что она язык прикусила и ты о сыне по кофейной гуще узнал.

— Жаль, что сейчас, Саш, — вырвалось у меня.

Я тут же прикусила губу, потому что не хотела показывать ему ни капли слабости.

— Мне сейчас пора.

— Не уходи от разговора.

— Я не ухожу. У меня сын скоро придет домой, понял? Буквально через десять минут. И я не собираюсь устраивать ему цирк у подъезда, где какой-то незнакомый мужчина требует права, о которых вспомнил через столько лет. саш, угомонись. Ты его не знаешь и любить или хотеть увидеть… явно не хочешь. Не обманывай себя, что он или я… — я делаю паузу, — нужны тебе.

Он как будто получил по лицу. Челюсть у него дернулась, взгляд стал еще тяжелее, но он не сорвался.

Только сделал вдох, посмотрел в сторону, потом снова на меня. А я стояла и понимала, что меня колотит.

Я столько лет берегла Даню от этого. От этой правды. От фамилии Шарапова.