Первая любовь офицера - Рита Нестерова

— Мам, все будет нормально.

Я посмотрела на его руку поверх моей и чуть не разрыдалась сильнее. Ребенок. Мой ребенок опять утешает меня. Да сколько же можно? Когда уже я начну давать ему только радость, а не эти взрослые тяжести, которые он считывает без слов?

— Конечно будет, — ответила я и сжала его пальцы. — У нас с тобой всегда все будет нормально.

— И с Марсом.

— И с этим шерстяным террористом тоже.

Кот как раз вылез из-под стула, будто понял, что обсуждают его величество, и залез Дане на колени.

Сын засмеялся, я тоже улыбнулась. На несколько минут кухня снова стала просто кухней. Без Шарапова. Без Валеры. Без старых тайн.

Даня дописал задания, я проверила, Марс лег прямо на учебник, и сын торжественно объявил, что кот против математики, а значит, природа на его стороне.

Позже Даня ушел в душ, потом еще что-то собирал к школе, а я ходила по квартире и пыталась собрать себя.

В спальне до сих пор стоял пакет с вещами Валеры. Я посмотрела на него и ощутила пустоту вместо привычной злости. Потом надо будет выставить. Потом надо будет решать развод, документы, школу, разговоры, черт знает что еще.

А сейчас сил хватало только на то, чтобы выключить лишний свет и налить себе чай.

Я зашла к Дане, когда он уже лежал в кровати, укрытый по плечи, с Марсом в ногах. Он сонно посмотрел на меня.

— Мам.

— Что?

— Этот дядя Саша… он хороший?

Я застыла у двери. Вот так просто. Один вопрос — и все внутри снова встало на дыбы.

— Не знаю, сынок, — сказала я после паузы. — Когда-то я думала, что да.

— А сейчас?

Я подошла, села на край кровати, поправила ему одеяло.

— А сейчас я разбираюсь.

Даня кивнул, будто принял ответ, хотя я видела, что в голове у него вопросов стало только больше.

Я наклонилась, поцеловала его в лоб, задержалась рядом на секунду.

— Спи. Завтра рано вставать.

— Угу. Мам?

— Ммм?

— Ты только грустной долго не будь.

Вот тут я уже вообще чуть не развалилась.

— Постараюсь, — прошептала я и быстро вышла, пока он не увидел мои глаза.

Глава 24.

* Александр *

Я уехал от ее дома не сразу. Сел в машину, захлопнул дверь, положил руки на руль и несколько минут тупо смотрел перед собой, хотя двор уже давно плыл перед глазами мутным пятном.

У подъезда еще секунду назад стояли Люба и мальчишка.

Данил. Мой сын.

Это слово никак не хотело становиться просто словом.

Оно будто вставало поперек горла, давило, жгло, выворачивало все внутри.

Сын. Одиннадцать лет.

Одиннадцать лет пацан жил где-то рядом, в этом же городе, ходил в школу, тренировался, болел, смеялся, злился, рос, становился похожим на меня, а я ничего не знал.

Ничего. Даже его имени до недавнего времени не знал.

Я смотрел, как он пожал мне руку, серьезный такой, с прямым взглядом, и у меня в груди что-то рвануло так, что я едва не схватил его и не прижал к себе прямо там, посреди двора.

Но нельзя было. Люба стояла рядом вся натянутая, с этим своим лицом “только попробуй”, а мальчишка еще не знал, кто я ему.

Для него я был каким-то Сашей, маминым старым знакомым, мужиком, который помог с машиной.

Не отцом. Не папой. Не тем, кто должен был быть рядом с первого дня. И это слово “должен” било по голове сильнее любой кувалды по наковальне.

Я все-таки завел машину и выехал со двора, но ехал как на злости, на одном упрямстве, потому что внутри уже поднималось такое, что оставаться рядом с Любой было опасно.

Я мог сорваться. Мог начать требовать, давить, говорить лишнее при сыне, а я дал ей слово.

При нем ничего. Без нее ничего. Все через нее.

Только вот в голове у меня уже стоял другой адрес. Мать. Я ехал к ней снова и чувствовал, как пальцы сами сжимаются на руле, как челюсть болит от того, что я стискиваю зубы.

Она знала. Она, мать ее, знала.

Не просто где-то что-то слышала, не просто ошиблась, не просто решила “потом поговорим”.

Она знала, что Любка была беременна. Она знала, что у меня есть ребенок. Она знала, что я живу все эти годы с мыслью, будто меня выкинули из жизни, будто Люба сама ушла, будто я ей стал не нужен.

И молчала.

Смотрела мне в глаза на праздники, на дни рождения, на свои жалкие чаепития, спрашивала, почему я такой злой, почему не женюсь, почему ни с кем не складывается, почему в доме пусто, и молчала.

Вынуждала завести семью и такой плохой опыт был. Плохой опыт, по ее наводке.

Вот это меня добивало больше всего. Не сама ложь даже. А то, что она смотрела, как я живу, и молчала.

К ее дому я подъехал уже в таком состоянии, что охранник во дворе, кажется, даже здороваться передумал.

Я вышел из машины, хлопнул дверью, поднялся на этаж, открыл дверь своим ключом и сразу услышал с кухни ее голос.

Она говорила по телефону, привычно, немного жалобно, как умела, когда хотела казаться слабой и несчастной.

Я остановился в коридоре на секунду и вдруг понял, что ненавижу этот голос.

Раньше он раздражал, давил, доставал, но я терпел, потому что мать. Потому что семья. Потому что она одна, отец давно умер, потому что я, как последний идиот, все равно считал себя обязанным.

А сейчас этот голос резанул по нервам так, что захотелось разбить что-нибудь об стену. Я прошел на кухню, даже обувь не снял.

Она подняла голову, увидела меня и тут же побледнела. Телефон медленно опустила на стол, не завершив разговор. И я уже по ее лицу понял: она знает, зачем я пришел.

— Сашенька… — начала она.

— Не называй меня так, — сказал я, и сам услышал, насколько глухо это вышло. Не крик. Пока нет. Хуже. Когда внутри уже настолько много злости, что голос садится сам.

Она заморгала, пальцы сжали край стола. На ней был домашний костюм, аккуратная укладка, чашка