Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! - Елена Коломеец

София на мгновение задумывается, ее взгляд уходит куда-то вглубь памяти.

— Сандро и Анни. Добрые люди. Их нектар был настоящим чудом, он объединял сердца. А что касается покупателей, да, соседи хотели. Патра были среди первых, кто предложил выкупить сад у их наследников.

От изумления я так резко вдыхаю, что воздух застревает где-то в горле и я кашляю.

— Патра? Семья Гелы? Но как? Откуда у них такие деньги? — слова вырываются хриплым шепотом.

Молодая матушка пожимает плечами.

— Не знаю. Я была тогда совсем ребенком. Но я смутно помню разговоры о том, что семья Келы была очень обеспеченной, кажется, у них было какое-то горное производство. Но что там дальше, — она делает тот легкий, почти незаметный жест рукой, обозначая конец своих знаний. — Я уже была далеко.

Мир рухнул. Опять. Только теперь не из-за портала в другую реальность, а из-за обвала всего, что я считала правдой. Гела. Мудрая, спокойная, принимающая Гела, которая кормила меня, учила, была мне почти матерью. Она хотела купить мой сад? И никогда, ни единым словом не обмолвилась? А Вахо? Тихий, молчаливый Вахо, до сих пор тоскующий по жене… Чьи деньги он собирался использовать? И куда, собственно говоря, делась его жена? Кому верить? Нико? Филу? Патра? А, может, и правда, только саламандрам?

Я благодарю матушку глухим, чужим голосом. Она в ответ осеняет меня жестом, который я не успеваю разглядеть, но на мою кожу будто падает прохладная, шелковая тень.

— Иди с миром, и помни о голосе сердца. — София протягивает мне маленький деревянный амулет с вырезанными на нем весенними цветами. — Помощь никогда не бывает лишней.

Я беру его механически, почти не чувствуя дерева под пальцами, и выхожу наружу, в наступающие сумерки. Обратная дорога сливается в один темный, тягучий кошмар. Я почти не помню, как оседлала Лиску, как мы тронулись в путь. В ушах стоит гул, а в висках стучит одно: «Патра… Патра… Патра…». Предательство жжет изнутри острее, чем любой перец из аджики Гелы.

Лиска ступает осторожно, фыркает, чуя мое состояние. А я сижу, сгорбившись, вцепившись в ее гриву, и смотрю в наступающую тьму. Лес по сторонам дороги сгущается, превращаясь в черную, безликую стену. Я не узнаю ни поворотов, ни приметных деревьев. Кажется, еду в никуда, в черную дыру, что разверзлась не только на пути, но и у меня в душе.

Паника подкрадывается тихо и накрывает с головой. Я заблудилась. Совсем. Слезы выступают на глазах и тут же высыхают от страха. Я остановливаю Лиску, безумно озираясь по сторонам. Темнота абсолютная, давящая, живая. Шорохи кажутся угрожающими, а в каждом треске ветки чудятся шаги убийцы.

«Я одна. Совсем одна», — кажется это не мои мысли, а что-то чужое шепчет внутри, леденя душу.

И в этот миг вдалеке, в самой гуще черноты, мелькает огонек. Потом еще один. И еще. Они раскачиваются, подпрыгивают, будто кто-то машет фонарями. Сердце екает, бьется чаще — то ли от страха, то ли от надежды.

Я пришпориваю Лиску, и мы спешим на огни, как заблудший корабль на маяк. Ох, матушка София, я следую твоему совету и доверяюсь своему сердце, но если кто-то решил заманить меня в ловушку, то, боюсь, в такой темени мне не заметить даже разверзшийся под ногами провал в преисподнюю.

Чем ближе мы подъезжаем, тем яснее становится, что это не просто фонари. В воздух взмывают снопы искр, маленькие, но яростные огненные фонтаны, которые озаряют дорогу и кроны дерев на миг ослепительным светом. Саламандры! А под ними, размахивая двумя самыми настоящими фонарями, прыгают и кричат два знакомых силуэта.

— Люба! Люба-а! Мы тут!

Голоса Кото и Нинеи, немного хриплые от крика, кажутся самыми прекрасными звуками на свете. Лиска сама прибавляет шагу и вскоре мы вместе. Нинея тут же хватает мою руку, а Кото поводья.

— Мы так ждали, так переживали! Стемнело, а тебя все нет, — торопливо частит Нинея, и ее глаза блестят в свете фонарей.

— Мы решили, что надо выйти навстречу! — важно добавляет Кото. — А они, — он кивает на саламандр, устроивших в небе настоящий звездопад, — сами прибежали.

Я сползаю с седла, и ноги подкашиваются. Не от усталости, а от нахлынувшего облегчения. Обнимаю этих вертлявых, несуразных, преданных ребят, и чувствую, как слезы наворачиваются на глаза, а комок предательства и страха в груди понемногу тает. Они ждали меня. Они волновались. Они пришли за мной в темноту.

— Спасибо. Кажется, я заблудилась.

— Ничего, теперь мы вместе дойдем, — бодро говорт Кото, и мы идем в сторону дома, освещаемые трепетным светом фонарей.

На кухне, в теплом круге света от лампы, я высыпаю на стол монеты. Золотые и серебряные, они весело звякают исверкают, отражая огонь в очаге.

— Вот, — я говорю, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Наша первая большая прибыль. Держите.

Отсчитываю им обещанную плату, довольно наблюдая, как глаза у моих помощников округляются от такой суммы. Они, наверное, никогда в жизни не держали в руках столько денег сразу.

— Остальное, — я откладываю еще одну стопку, — пойдет на новую посуду. И на специальные бутылки. Я уже знаю, у кого их заказать.

Убираю основную часть денег в старую керамическую ступку и прячу ее в буфет. А несколько монет оставляю на столе. Завтра с утра поеду к стеклодуву, что порекомендовал Нико. Надо начинать новую жизнь. С новой правдой, какой бы горькой она ни была.

Но глядя на сияющие лица ребят, на Салли, свернувшуюся калачиком на моих коленях, я понимаю, что не вся правда горька. Некоторые ее крупицы сладки, как самый удачный сироп. И ради них стоит бороться и жить.

Бамбуковые трубы и тайны сеновала

Меня будит не свет и не пение птиц. Меня будит грохот. Глухой, назойливый, ритмичный, как будто кто-то упрямо долбит стену моего дома деревянным молотком. Зарываюсь лицом в подушку, пахнущую травами и лавандой, пытаясь удержаться на краю сна, где еще теплится что-то сладко-сонное. Но грохот неумолим. Он вторит стуку в моих висках после вчерашних потрясений.

«Ну вот, — ворчит внутренний голос,