Возлюбленный враг ("Тени Алых парусов") - Регина Грез

Может, еще не поздно уйти, у ворот сегодня Курт, будет ворчать, но я дам ему сигарет, если еще осталось… нет... все забрал Вилли… жалко…

Уже невмоготу сидеть с ней просто так и даже ее не трогать, а если я к ней полезу, она опять назовет меня «бешеным псом», и потом будет так ненавидеть, что не станет разговаривать. Не хочу делать ей больно по-настоящему.

Странно, сначала же я собирался ее убить, как-нибудь быстро лишить жизни, чтобы она не дышала, не смотрела на меня своими русскими глазами, отчего я снова не усну и буду думать о том, о чем мне совершенно не надо думать.

А теперь мы сидим рядом и мне хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась. Конечно, я никуда не поеду, я буду сидеть рядом и даже к ней не прикоснусь.

— Отто, у тебя есть брат или сестра?

И сразу захотелось ей все рассказать.

— Катрин умерла, когда ей было всего пять лет… мне было восемь, кажется. Тогда с мамой стало совсем плохо, она все время старалась остаться одна, говорила, что с нами ей скучно и она нашла способ возвращаться назад, в то время, когда еще жива ее дочь. Отец пытался Эльзу лечить, но ничего не помогало, тогда он отвез ее в клинику к Вайсу, и там она умерла. Я не хочу больше про это говорить.

— Отто, мне нужна твоя помощь!

— Какая помощь? - опешил я, пытаясь сообразить, что она еще может придумать.

— Мне нужно вернуться, понимаешь? Ты-то должен меня понять, как понял бы свою маму, она ведь тоже хотела вернуться туда, где все было еще хорошо. А мне сейчас надо найти того человека, с которым я ехала в Познань, это он меня сюда перетащил, в ваше страшное время… долгая история… Вальтер записал его адрес, а мне теперь не отдает тот листочек. Я беспокоюсь, вдруг Стефан куда-то денется, а как же потом я окажусь дома?

Она вдруг схватила меня за рукав и робко потянула к себе.

— Отто, пожалуйста, помоги найти Барановского, он работает в комендатуре рядом с гестапо. Мне очень надо с ним встретится! Ты же понимаешь, правда?

Я молчал, крутил в руках фляжку, потом сделал еще один жадный глоток. Все с ней ясно, она хочет сбежать от меня… от Вальтера… от Франца… Ага!

— А как же Франц? Ты его бросишь?

Она даже будто бы вздрогнула, прижала руки к груди, уставилась на меня в полумраке и невнятно залепетала:

— Я бы хотела взять Франца с собой! И-и-и... тебя тоже, если ты не против, если признаешь, что… что… эту войну нельзя допустить, что Гитлер - адское чудовище, если решился на преступление против человечества.

— Может, еще прикажешь, чтобы я лично пошел и застрелил фюрера!

Неужели я это сказал... Как такое могло быть, что я - Отто Грау - сейчас так сказал?

Мы замолчали надолго. Она забралась с ногами на тахту и забилась в уголок, наверно, опять будет плакать. А я не хочу ей помогать, не хочу, чтобы она возвращалась туда… в свое время… хотя, может, там бы Франц встал на ноги. А что до меня… Ясно давно - мое место здесь, я это знаю точно. Я должен остаться и умереть во второй раз, теперь уже честно и навсегда. Я же не трус.

— Отто, я долго думала, и я все поняла. У вас ничего не выйдет и тебе надо с этим смириться, принять как данность. С твоими «оперативными данными» или без них - война уже вами проиграна. Вы все уже давно мертвы, вы и шли-то к нам уже мертвыми, потому, что вы несли с собой смерть, и она захватила ваши души, а там недалеко и до тела.

"Развела пустую философию. Мертвые или живые... Победителей не судят, понятно? Победители смогут даже историю переписать. Получается, надо всего лишь выжить... Черт! Она верещит, как испорченная пластинка, словно тупыми ножницами по нервам..."

— Вы шли убивать, рвать в клочья алые паруса мечты и надежды, шли уничтожать нашу культуру, нашу нацию, все самое лучшее и святое для нас. И вы непременно должны были проиграть, Отто. Но у тебя сейчас есть шанс все изменить… хотя бы для самого себя. Я не знаю, как мы с тобой можем остановить людское безумие, но хотя бы сам ты должен остановиться - сделать, наконец, свой выбор. Отто, ты меня хоть немножечко слышишь?

Она театрально воздела руки, и мне захотелось чем-нибудь ее посильнее уязвить.

— А зачем вы напали на финнов, святоши? - злорадно воскликнул я. - Именно зимняя кампания убедила фюрера в слабости советских военных сил и неумелом командовании.

— Почему в слабости... - неуверенно рассудила она. - Плохо знаю эту часть советской истории. На уроках даже не вспоминали или я прослушала. Линию Маннергейма наши прорвали, кажется... и отодвинули границы от Ленинграда.

— А какой ценой? - небрежно заметил я.

Наконец она притихла, задумалась. Начинаю от нее уставать, заладила одно и то же, как попугай, какая-то «красная» пропаганда. А что ей еще говорить, она же русская! Нашла дурака, так я и поддался. Ей просто деваться некуда, вот и несет всякую чушь.

Сделав еще глоточек обжигающего нектара, примирительно говорю:

— Что ты от меня хочешь?

— Давай заключим перемирие, закопаем томагавки, выкурим трубку мира…

— Хочешь курить? Должен сказать, к сожалению, у меня кончились сигареты.

Она косо глянула на меня в полутьме и замолчала, а я понял, что сказал глупость, она же имела в виду совсем другое. Она, наверно, предлагала что-то вроде дружбы, сейчас ей без меня не обойтись. Ха! Этой русской без меня не обойтись! Так это же здорово. Чего я теряюсь…

— Расскажи еще что-нибудь про свое время, про будущее… Там проводятся спортивные Олимпиады? А футбол? Я раньше очень хорошо играл в футбол. Я был нападающим.

Ася.

Ну и ночка! Мы болтали с Грау почти до утра, точнее, это он болтал, как заведенный, а я слушала и поддакивала где надо и где не обязательно. Сказать по правде, у него просто рот не закрывался. Он выложил про себя все до капельки. Думаю, тут еще дело в той фляжке, к которой он периодически прикладывался.

В итоге я выслушала его воспоминания о любимом Дуйсбурге - вот же чудное название для города. О том, как нужно правильно делать удочки, чтобы ловить рыбу в Рейне, о детстве на ферме бабушки, о его друге Гансе, о том, как они однажды хотели построить плот и убежать из дома.

Как отец Отто потом выдрал его вожжами так,